Чтение онлайн

– Что? – пожимаю я плечами. – Можно уже окунуться с головой и завершить всё футболкой из сувенирного магазина.

Усмехнувшись, он кивает подбородком в безмолвном приказе. Вскоре мы заходим в секцию с закрытыми комнатами и стеклянными витринами, полными потрёпанных инструментов и другого параферналия, многие из которых посвящены одному конкретному музыканту или группе. Спустя несколько минут мы стоим плечом к плечу, глядя на зелёный свитер Курта Кобейна.

– 5 апреля 1994 года, – говорю я. – Один из немногих заголовков из мира развлечений, что я легко вспоминаю, потому что это было национальной новостью неделями.

– Один из новаторов того, что известно как гранж – ярлык, который некоторые группы, попавшие в этот жанр, принимали с негодованием. Хотя на самом деле всё началось с Mother Love Bone. Когда их вокалист, Эндрю Вуд, умер от передозировки, оставшиеся участники нашли Эдди Веддера, и родилась Pearl Jam. Два месяца спустя после выхода Ten от Pearl Jam, Nirvana выпустили Nevermind. Что кажется предначертанным, так это то, что соседом Эндрю в момент его смерти был Крис Корнелл, вокалист Soundgarden, чья судьба в итоге оказалась такой же, как у Курта, – добавляет Истон приглушённым тоном, изучая свитер фронтмена Nirvana. – Именно они по–настоящему ответственны за то, чтобы Сиэтл появился на карте. – Взгляд Истона задумчиво скользит по экспонату. – Мик Джаггер из The Rolling Stones называл музыку Nirvana мрачной, но, по иронии, Кобейн и остальные участники группы находились под сильным влиянием The Beatles. Если послушать Nevermind, можно легко уловить некоторые бодрые, запоминающиеся ритмические сходства с ранними работами The Beatles.

Мы вместе смотрим на свитер покойного певца, зная, что трагический конец жизни Курта был самоубийством. Обстоятельства его смерти до сих пор вызывают споры у многих, даже спустя сорок один год.

Истон снова нарушает тишину.

– Курт – один из многих в печально известном Клубе 27.

– Клубе 27?

– Возраст, в котором умерли несколько выдающихся творцов, многие из них музыканты, по той или иной дерьмовой причине. Часто эти причины связаны с наркотиками.

– Кажется, я где–то читала об этом. Кто ещё входит в этот клуб?

– Чёрт, слишком много. Джими Хендрикс, Дженис Джоплин, Джим Моррисон, Брайан Джонс, Эми Уайнхаус. – Он кивает подбородком. – Некоторые из них представлены в нескольких залах здесь.

Я фыркаю.

– Для кого–то, кто так стремится хранить свои собственные детали при себе, ты, кажется, знаешь много деталей о других.

– Я изучаю музыкальную эволюцию, в основном слушая их музыку. Я не обращаю внимания на бесполезные детали, которыми, кажется, одержимы так многие.

– Да, ну, как писатель, интересующийся человеческими историями, – я снова смотрю на свитер, – мне бы хотелось знать, что творилось у него в голове.

– Боль, – легко предполагает он. – Курт и Эдди были известны своей ненавистью к славе и медиа, так что, по крайней мере, у нас есть это общее. – Он бросает мне снисходительную ухмылку во всю ширину лица, а я поднимаю свободную руку, показывая ему средний палец. Он в шутку сжимает мою другую руку и ведёт в следующую комнату. И когда мы достигаем входа, я понимаю, зачем он привёл меня сюда.

– Это... вау, – я сияю улыбкой, когда мы входим в круглый зал, полный стеклянных витрин, посвящённых исключительно The Dead Sergeants.

Слегка ошеломлённая, я поворачиваюсь к Истону.

– Каково это – знать, что твой отец помог сохранить за Сиэтлом славу города талантов?

– Папа из твоего района. Вся группа родом из Остина.

– Верно, но теперь они неразрывно связаны с Сиэтлом, и ты не ответил на мой вопрос.

– Все те чувства, которые я, предположительно, должен испытывать, полагаю, – легко отвечает он. – В основном гордость и... вдохновение.

Я подхожу к первому экспонату, читая о различных меморабилиях, представленных на витрине, – все пожертвованы участниками группы. Первая секция посвящена Бену Фёрсту, вокалисту The Dead Sergeants. В глубине витрины – фото Бена в натуральную величину на сцене. Фотография говорит сама за себя: Бен поёт, явно в своей стихии, рука сжимает микрофон. На нём нет ничего, кроме фартука Home Depot, зауженные джинсы заправлены в чёрные ботинки по икру, его подтянутое, мускулистое телосложение притягивает взгляд. Очевидно, почему выбрали именно это фото – оно идеально передаёт его сценическое присутствие: непокорные вьющиеся светлые волосы, умоляющие глаза, незащищённое выражение лица.

Я читаю пояснение к экспонату на уровне глаз, где сказано, что Бен носил этот фартук во время их первого тура как часть шутки и дань уважения тому, с чего он начинал. Я ухмыляюсь.

– В один день его самый полезный инструмент – канцелярский нож, а на следующий – микрофон, и он поёт для толпы в тысячи человек.

– На это ушло куда больше дня, – рассеянно отвечает Истон, кажется, погружённый в воспоминание, пока я внимательно изучаю Бена.

Я понимаю, чем он притягивал тогда, и ловлю себя на сочувствии к Лекси, его то сходящейся, то расходящейся с ним бывшей девушке, которая в итоге стала матерью его единственного ребёнка. В фильме отношения Бена и Лекси были страстными, взрывными и закончились, когда Лекси изменила Бену после того, как «Сержантов» подписали. Её поступок, продиктованный неуверенностью, заставил Бена уйти. Судя по тому, как её изобразили – во многом как Стеллу, – Лекси была с характером, и мне грустно от мысли, что даже самые уверенные в себе женщины, должно быть, временами чувствуют себя беспомощными из–за постоянной угрозы со стороны тех, кто хочет занять их место.

– Не могу представить, что значит встречаться с мужчиной, который так востребован, так желанен, – ловлю себя на том, что говорю это вслух. – Это свело бы меня с ума.

Истон фыркает.

– Бен такой же, как ты, я и они, – он кивает в сторону нескольких человек, зашедших в зал напротив. – Искушение можно и избежать, и проигнорировать. Я видел это своими глазами. Правда, большинство участников группы уже осели к моменту моего рождения. Когда мы гастролировали, за кулисы никто не проходил. У нас была охрана на каждом этаже каждого отеля. Всё в основном было строго по делу до самого выступления.

– Понимаю тебя, но тех, кто не может собрать воедино группу значимых слов и соединить их с волнующей душу мелодией, невероятно манит к тем, кто это умеет. Не говоря уже о сценическом присутствии. Это чертовски сексуально, Истон. Возможно, я и не фанатею от музыки, но даже я понимаю её очарование и не тянусь к нему. – Я подталкиваю его, – Но, насколько мне известно, ты в микрофон звучишь как горилла, так что для меня ты не опасен.

Самая большая ложь, которую ты пока что сказала, Натали. Бьёшься за золото, да?

Я впитываю его профиль, отчётливо видный в отражении стеклянной витрины, задаваясь вопросом, не примеряет ли он на себя своё собственное будущее, глядя в прошлое Бена. Когда он ловит мой взгляд, я, вместо того чтобы отвести глаза, улыбаюсь, и он отвечает мне тем же, его пальцы слегка касаются моих, пока мы переходим к следующему экспонату. Внутри – фотография Рай Уилана, соло–гитариста The Dead Sergeants, играющего на Fender, который он пожертвовал; гитара стоит в потрёпанном чехле, обклеенном старыми наклейками. Я смеюсь над некоторыми из них.

В шаге отсюда выставлены самодельные футболки из похабной коллекции Адама Шоу вместе с бас–гитарой в двух частях, соединённых лишь струнами.

– Полагаю, эти двое – местные шутники?

– Определённо, – ухмыляется Истон. – Мне не раз приходилось их усмирять.

– Это твоя семья, – в моём голосе слышится лёгкий трепет, – за стеклом.

– Должен признать, это немного, блядь, странно.

– Ты многое помнишь из жизни в турне?

– Достаточно. Это заняло большую часть моих детских летних каникул. Но только три–четыре месяца в году. Мои родители были полны решимости дать мне какую–никакую нормальность, так что я пропустил многие европейские концерты. Но к тому времени, как я стал достаточно взрослым, чтобы жаждать этого, я, как и мой отец, рвался в путь. Мне это нравилось, – свободно признаётся он, – мне реально, реально, блядь, это нравилось.