Чтение онлайн

Такая же ситуация складывалась и в случаях, когда другие радикальные группировки становились организованными политическими партиями(25).

Научный прогресс и технические нововведения облегчали производство оружия и взрывных устройств, что также способствовало распространению насилия. Современники отмечали, что производство бомб приобрело огромные масштабы, а техника в этой области достигла таких успехов, что теперь любой ребенок мог сделать взрывное устройство из пустой консервной банки и аптечных препаратов. Во всех городах открывались мастерские по изготовлению бомб(26). Неудивительно, что люди стали говорить о взрывных устройствах как о повседневных вещах, и прозвание ручной гранаты — «апельсин» — прочно вошло в речь того времени(27). «Осторожно, апельсины», — было шуткой дня, по рукам ходило много шуточных стихотворений на эту тему, например:

Боязливы люди стали — Вкусный плод у них в опале.

Повстречаюсь с нашим братом — Он питает страх к гранатам.

С полицейским встречусь чином — Он дрожит пред апельсином(28).

Появились афоризмы по поводу взрывных устройств: «Счастье подобно бомбе, которая подбрасывается: сегодня — под одного, завтра — под другого»(29). Шутки шутками, но этот черный юмор зачастую отражал общее недовольство социальной, экономической и политической действительностью. Один популярный анекдот высмеивал министра финансов графа Сергея Витте, который якобы решил заменить золотые деньги динамитом, поскольку динамит течет в Россию, а золото — утекает(30).

Всплеску террористических настроений в начале века предшествовал период относительного спокойствия, который начался после убийства членами «Народной воли» Александра II в 1881 году. Несмотря на продолжавшуюся подпольную агитацию насильственных действий изолированными революционными группировками, в России за это время не было совершено ни одного крупного террористического акта (за исключением неудавшегося покушения на жизнь Александра III 1 марта 1887 года, предпринятого группой подпольщиков, в которую входил старший брат Ленина Александр Ульянов). Таким образом, время между этим покушением и серединой 1890-х годов было затишьем перед бурей. До самой смерти Александра III осенью 1894 года продолжатели дела «Народной воли» намеревались свести счеты с человеком, в котором они видели виновника разгула тирании в стране. В 1893 году, например, полицейские агенты сообщали о подготовке террористического акта «первостепенной важности»(31). Естественная смерть Александра III не остановила сторонников террора, особенно находившихся за границей; они продолжали вынашивать планы крупных убийств сразу же после воцарения Николая II, еще перед тем, как новый царь определил свою политику; в центре этих планов по-прежнему стояло цареубийство. Другие заговорщики продолжали разработку новых взрывных устройств — бомб, начиненных гвоздями. Все же решено было ничего не предпринимать до коронационных торжеств, чтобы дать Николаю шанс объявить курс на политические реформы и уступки оппозиции(32). Когда же новый царь заявил, что он будет неуклонно продолжать политику своего отца, цареубийство снова стало главной целью всех сторонников террора(33). Эта цель была, однако, неосуществима и абстрактна, хотя и оставалась излюбленной и нежно лелеемой мечтой этого поколения радикалов. Их фантазии на эту тему доходили до невероятных проектов вроде сооружения летательного аппарата для сбрасывания бомб на Зимний дворец(34).

В это же время большое число революционеров, наиболее ярким из которых был живший тогда в Лондоне и вскоре ставший знаменитостью Владимир Бурцев, начали открыто говорить о том, что пришло время для новой волны политического терроризма, подобной событиям 1879–1881 годов, и даже более мощной. Не оставляя мысли о цареубийстве, они теперь рассматривали и менее важных государственных деятелей как подходящие объекты для террора(35).

В России же небольшая экстремистская группа, образованная в начале 1901 года, члены которой называли себя социалистами-террористами и своей главной целью ставили проведение террористических выступлений, объявила своей первой задачей убийство министра внутренних дел Дмитрия Сипягина. Резолюция этой группы показывает, как важно для ее членов было общественное мнение: они объясняли свой выбор жертвы в частности тем, что убийство реакционного министра получит полное одобрение со стороны не только оппозиции, но и всего русского общества. После Сипягина эта группа намеревалась убить обер-прокурора Синода Константина Победоносцева и только тогда, набравшись боевого опыта, обратиться к планам покушения на жизнь Николая 11(36).

До образования Партии эсеров анархисты и представители неонароднических кругов, верные идеям разгромленной «Народной воли», были особенно активны в разработке планов политических убийств(37). Практика терроризма постепенно распространилась и на окраины империи, к примеру — на Польшу, где члены Польской социалистической партии уже с конца XIX века время от времени уничтожали «врагов революции», в том числе полицейских осведомителей и штрейкбрехеров. Некоторые еврейские антиправительственные группы также начали говорить о необходимости создания боевых организаций и вступления на путь террористической борьбы(38). Но большая часть немногочисленных терактов этого времени все-таки была совершена боевиками нового типа: малоизвестными лицами, экстремистами с неопределенными идейными убеждениями, не принадлежавшими ни к каким организациям и действовавшими по собственной инициативе(39). Уже к 1897 году некоторые из таких лиц прибегали к беспорядочному насилию по сугубо личным мотивам. В одном случае некий рабочий Андреев, уволенный с предприятия, выразил свое недовольство социально-экономическим порядком нападением на представителя режима — армейского генерала, приехавшего на концерт в Павловск(40). Некоторые акты индивидуального террора в это время имели более ясно выраженную политическую направленность; самый известный из них — убийство 4 февраля 1901 года консервативного министра образования Н.П.Боголепова студентом Петром Карповичем, незадолго до того исключенным из университета(41). Это было первое политическое убийство в XX веке. Вероятно, основное значение этого теракта было в том, что он оправдал предсказание, сделанное ранее несколькими приверженцами террористической деятельности: первая удачная бомба соберет под знамя террора тысячи сторонников, и тогда денежные средства потекут рекой(42). Российские радикалы явно устали от вечных споров по теоретическим и программным "опросам, считая эти прения пустой тратой времени и сил. Все больше преобладало мнение, что «пока правит деспот, пока все в стране решает самодержавное правительство, никакие дебаты, программы, манифесты не помогут. Необходимо действие, настоящее действие… и единственно возможное действие при нынешних условиях — это самый широкий, разносторонний террор»(43).

Чрезвычайно знаменательно, что некоторые радикалы своими терактами стремились спровоцировать усиление репрессий, рассчитывая, что это усугубит общественное недовольство и приведет ко всеобщему восстанию(44). Таким образом, неудивительно, что в ситуации, когда в России все чаще раздавались голоса в пользу террора, летом 1901 года, еще до вызванной образованием партии эсеров новой волны общественной поддержки террористической тактики, представители царской администрации боялись, что революционная деятельность в стране вскоре выльется в целую серию терактов(45).

Итак, радикалы были готовы взять в руки оружие и динамит; сердца и душевные силы революционеров в России были напряжены до предела; все антиправительственные силы ждали сигнала к началу главной экстремистской кампании, первого удара «вечевого колокола», зовущего к открытой революционной борьбе(46). Их терпение испытывалось недолго. Долгожданный сигнал к действию прозвучал в воскресенье 9 января 1905 года.

События «кровавого воскресенья», когда правительственные войска убили и ранили сотни рабочих и членов их семей, направлявшихся к Зимнему дворцу с петицией царю, обычно считаются началом революционного процесса(47). Этот эпизод достаточно полно освещен в историографии в контексте сложных социальных, экономических, политических и дипломатических факторов, приведших к постепенной радикализации российской политики. По всей империи действия революционеров подчинялись закономерности, подмеченной учеными, занимающимися проблемами политического насилия: «Когда непопулярный… режим… испытывает неудачи и проявляет признаки разложения, определенные подпольные или эмигрантские группы могут попытаться ускорить его падение с помощью кампании террора. Такие группы особенно охотно прибегают к террору в периоды перемен»(48). Принимая во внимание усугубляющиеся проблемы как в деревне, так и в городе, общий процесс модернизации и изменение политического сознания, а также неожиданные и разрушительные последствия русско-японской войны 1904–1905 годов, приведшие к революции, необходимо все же подчеркнуть (как это делают и некоторые другие историки), что объективные обстоятельства сами по себе не являются достаточным, а возможно, даже и необходимым условием возникновения терроризма(49).

Российский терроризм распространился в то время, когда, по словам Вильяма Брюса Линкольна, «убийства, самоубийства, сексуальные извращения, опиум, алкоголь были реалиями русского Серебряного века»(50). Это был период культурного и интеллектуального брожения и декадентства, когда многие мечущиеся бунтующие умы под влиянием жажды модного тогда артистического экстаза искали поэзию в смерти(51). Для растущего числа образованных людей, отвергших не только официальную Православную Церковь, но и самые основы веры и духовности вообще, экспериментирование с разными суррогатами стало стилем жизни. Эти поиски новой идеологии привели многих к принятию идеи революции в качестве подходящей интеллектуальной формулы, конструирующей их мировоззрение и направляющей их действия. Около 1905 года наиболее тонкие и восприимчивые люди (часто — представители литературной среды) начали предсказывать неизбежный крах традиционного уклада. Их пессимизм отражал не только предчувствие приближающегося политического кризиса, но и более глубокое ощущение духовной катастрофы, постигшей страну. Для некоторых, например, для крупнейшего поэта современности Александра Блока, было очевидно: революционное кровопускание стало обычным явлением потому, что нужен какой-то иной высший принцип. А поскольку такового нет, бунт и насилие всякого рода занимают его место(52). Очевидно, что чисто политическое решение не могло разрешить внутренние конфликты российского общества.

Неудивительно поэтому, что, несмотря на распространенное мнение о том, что «оружие политического насилия будет вырвано из рук» экстремистов установлением конституционного строя (53), террористические акты не прекратились после опубликования Манифеста 17 октября 1905 года, гарантировавшего соблюдение основных прав человека для всех граждан России и представлявшего законодательную власть Государственной думе. Революционеры рассматривали эту уступку как признак слабости (чем она на самом деле и была) и, ободренные, бросили все силы на свержение существующего строя. «Наихудшие формы насилия проявились только… после опубликования Октябрьского манифеста»(54), когда действия радикалов, направленные на ослабление государства вплоть до его падения, превратили страну в кровавую баню. Мало кто мог оставаться беспристрастным свидетелем этих событий: были дни, «когда несколько крупных случаев террора сопровождались положительно десятками мелких покушений и убийств среди низших чинов администрации, не считая угроз путем писем, получавшихся чуть ли не всяким полицейским чиновником;…бомбы швыряют при всяком удобном и неудобном случае, бомбы встречаются в корзинах с земляникой, почтовых посылках, в карманах пальто, на вешалках общественных собраний, в церковных алтарях… Взрывалось все, что можно было взорвать, начиная с винных лавок и магазинов, продолжая жандармскими управлениями (Казань) и памятниками русским генералам (Ефимовичу, в Варшаве) и кончая церквами» (55).

Список наиболее сенсационных террористических актов, совершенных в первые годы XX столетия и направленных против ведущих политических деятелей, впечатляет, но он не передает всего огромного размаха этого явления. Были убиты несколько выдающихся членов правительства, среди них — в апреле 1902 года министр внутренних дел Сипягин, в июле 1904 года — его преемник на этом посту Вячеслав фон Плеве, а в феврале 1905 года — даже дядя царя, московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович. Однако это все были только отдельные акты террора, большинство из которых были проведены одной террористической группой — Боевой организацией партии эсеров. Когда же с началом революции 1905 года все виды насилия приобрели массовый характер, политические убийства и акты экспроприации также стали совершаться в массовых масштабах.

В борьбе за сохранение существующего порядка государство оказалось перед лицом целого ряда противников: крестьян, убивавших помещиков и жегших имения; рабочих, бастовавших и сражавшихся на баррикадах; солдат и матросов, стрелявших в своих офицеров и бросавших их за борт; представителей различных нерусских народностей, восстававших с оружием в руках против имперских властей на окраинах страны; когорт радикалов, готовых к любым насильственным действиям, захватывавших контроль над целыми городами, и интеллигенции, в целом приветствовавшей смуту. В этих условиях широко распространенный терроризм одновременно был и результатом, и катализатором внутреннего российского кризиса. С одной стороны, индивидуальные убийства и акты экспроприации играли главную роль в подрыве политической и экономической основы царизма, затрудняя попытки развернуть эффективную антиреволюционную войну на нескольких фронтах. С другой стороны, терроризм смог достичь таких чудовищных размеров только вследствие целого комплекса революционных событий в России — событий, которые многие современники называли «кровавой анархией» или просто «огромным сумасшедшим домом»(56).