Чтение онлайн

Свою лепту в разгул насилия в Польше внесли и различные несоциалистические группировки, наиболее радикальной из которых была националистическая организация «Национальный рабочий союз» (Zw azek robotn czy narodowy). Союз стоял на воинствующих антирусских позициях, что привело к решению проливать кровь не только предателей, но всех, кто препятствует счастью родины. Хотя своевременные действия полиции предотвратили приведение в исполнение смертных приговоров, вынесенных союзом некоторым российским официальным лицам, группа все же совершила несколько удачных терактов против русских школьных инспекторов, протестуя таким образом против имперской политики насильственной русификации польской молодежи(91).

Другие польские организации, практиковавшие террор в те годы, включали в себя различные анархические и полуанархические группы, такие, как Варшавская группа интернационала анархистов-коммунистов. Их действия, как и действия их единомышленников в России и на Кавказе, сводились главным образом к совершению налетов и метанию бомб в окна богатых граждан в целях вымогательства; подобные деяния продолжались и после спада революционной волны в 1907 году(92).

Дашнакцутюн и Польская социалистическая партия были самыми внушительными террористическими организациями на окраинах. Тем не менее и в Прибалтике число насильственных действий в это время неожиданно выросло, хотя, в отличие от Польши и Кавказа, в этих регионах ранее не наблюдалось открытых выступлений против имперских властей. За два года (к январю 1906) городская полиция только в одной Риге потеряла 110 человек — больше четверти своего состава — в результате нападения экстремистов(93). И в этом случае статистика показывает всплеск террористической деятельности после опубликования Октябрьского манифеста: в то время как в сентябре 1905 года в Риге было совершено 69 актов политического террора, в октябре — 64 (включая акты экспроприации), в ноябре число их увеличилось более чем вдвое и составило 143(94). В 1907 году директор имперского Департамента полиции сообщил в Государственной думе, что в двух прибалтийских губерниях — Лифляндской и Курляндской — было совершено 1 148 терактов, в результате чего погибли 324 человека, главным образом полицейские и солдаты(95). Согласно официальным данным канцелярии генерал-губернатора, в Прибалтике в 1905–1906 годах было зафиксировано 1 700 террористических актов и 3 076 вооруженных нападений(96).

Эта внезапная эскалация терроризма в Прибалтике напоминала порочный круг. Даже оппоненты правительства не отрицали того факта, что в ответ на спровоцированные революционерами многочисленные забастовки, демонстрации и насильственные действия власти были вынуждены применять особо жесткие репрессии — такие, как объявление военного положения в некоторых областях и широкое использование армии для подавления мятежников(97). В свою очередь радикалы все с большим рвением и жестокостью совершали нападения на государственных чиновников. Это опять же вело к усилению репрессивных мер со стороны Петербурга и местных представителей власти, многие из которых были потомками немецкой знати, издавна игравшей главную роль в этом регионе. Таким образом, взаимная вражда в Прибалтике не прекращалась, и в то время, как усиливавшаяся кровавая борьба между революционерами и властями несла смерть и разорение местному населению, многие стали видеть в представителях царского режима чужеземных захватчиков, против которых все средства, включая террор, казались хороши. Тяжесть внутреннего кризиса отразило выдуманное анекдотическое объявление в газете: «В скором времени здесь открывается выставка революционного движения в Прибалтийских губерниях. В числе экспонатов будут, между прочим, находиться: настоящий живой латыш, неразрушенный немецкий замок и неподстреленный городовой»(98).

В Прибалтике революционное насилие более всего было распространено в Латвии, где радикалы-социалисты и анархисты ежедневно совершали акты террора и экспроприации в Риге и других городах(99); некоторые районы почти полностью контролировались экстремистами. Как и дашнаки на Кавказе, члены различных радикальных организаций, объединившихся в латвийской столице в Федеративный рижский комитет, не только руководили забастовками фабричных, железнодорожных, почтовых и телеграфных рабочих, но и брали на себя функции городской администрации, которая почти перестала действовать в результате революционного хаоса. Комитет произвольно назначал свои собственные налоги, запрещал торговлю и проводил наспех подготовленные, но жестко контролировавшиеся судебные процессы, на которые даже адвокаты назначались без согласия обвиняемого. Революционеры выносили смертные приговоры и немедленно приводили их в исполнение, иногда даже еще до решения революционного трибунала. Более того, агенты Комитета присвоили себе право врываться в частные дома, проводить обыски, конфисковывать деньги и личные вещи, решать, какие представители или сторонники старой администрации должны быть казнены; при этом они часто использовали сложившуюся ситуацию для сведения личных счетов. Интересно, что Комитет организовал не только собственную полицию для патрулирования улиц, но и собственную тайную полицию, чьи шпионы должны были выявлять случаи нелояльности по отношению к новой власти. Виновных арестовывали и иногда казнили по обвинениям вроде «оскорбление революционного строя»(100).

В других прибалтийских городах и районах экстремисты совершали убийства и акты экспроприации столь же часто(101). В сельской местности наиболее активны были так называемые лесные братья — члены военизированных банд, особенно расплодившихся в конце 1905 года и в 1906-м. Большинство лесных братьев составляли бунтовщики и боевики, вынужденные скрываться в латвийских лесах от репрессий со стороны правительства(102). Эти революционеры-партизаны, объединявшиеся обычно в банды по 10–15 человек, происходили главным образом из крестьянской среды, и среди них было немало полууголовных элементов. Они стали широко известны своими молниеносными и кровавыми грабительскими набегами не только на замки и усадьбы местных баронов и богатых помещиков, но и на фермы и деревни, где заставляли местных крестьян предоставлять им провизию, деньги и убежище(ЮЗ). Всех сопротивлявшихся безжалостно убивали. Согласно одному правительственному источнику, в сельских местностях террор применялся против помещиков и управляющих, против православных священников, волостных старшин и их помощников, чиновников и учителей, которые не выполняли требований агитаторов поддерживать бунтовщиков. Таких лиц объявляли «шпионами», приговаривали к смерти и убивали(104). Местная знать, особенно немецкие бароны, с ее сильными военными традициями, начала оказывать сопротивление лесным братьям и организовывать отряды самообороны. Они-то и стали главными мишенями партизан наравне с жандармами, полицейскими и казаками, предпринимавшими отчаянные и поначалу безуспешные попытки остановить насилие и анархию в сельской местности(105). Ради приятной забавы лесные братья не только обворовывали и убивали богатых помещиков и дворян, но и грабили и сжигали усадьбы, что даже некоторые местные революционеры считали вандализмом, так как при этом гибли огромные библиотеки, бесценные картины и другие произведения искусства(106). Согласно данным центральной власти за зиму 1906–1907 годов, только в Рижском уезде из 130 поместий было разграблено и сожжено 69 (общий убыток — 1,5 миллиона рублей) (107). И тем не менее во многих леволиберальных и неореволюционных кругах лесные братья пользовались известностью и славой местных Робин Гудов. Один мемуарист рассказывает, например, о девушке, принадлежавшей к клубу молодежи из богатых семей, члены которого называли себя якобинцами. Эта девушка объявила о своем желании выйти замуж за своего знакомого — лесного брата, но сначала попросила его убить ее реакционера-отца(108). Революционеры в других прибалтийских губерниях делали все, чтобы не отстать от латышей. К весне 1905 года в почти каждом заметном городе северо-западного края империи были организованы боевые от — ряды(109). Они совершали индивидуальные теракты и нападения на магазины, винные лавки, трактиры, частные дома и церкви. В Эстонии представители социалистических организаций, в том числе и партии эсеров, даже не пытались делать вид, что их действия направлены в первую очередь против крупных государственных чиновников и известных эксплуататоров из буржуазии. Как и лесные братья и другие мелкие террористические группы, они были заняты главным образом грабежами и сведением счетов с мелкими служащими, чиновниками, консервативно настроенными учителями, священниками и вообще со всяким, кого они подозревали в отсутствии сочувствия к их действиям или кто отказывался давать деньги на революцию. Движимые лишь задачами текущего момента, эти террористы нового типа большей частью не утруждали себя раздумьями о более отдаленных целях и были всегда начеку, буде появится в их поле зрения любой «представитель реакции», которого можно убить и ограбить.

До того как в начале 1908 года многочисленные аресты в Эстонии и других прибалтийских областях положили конец массовому террору, многие из этих налетчиков успели поучаствовать в десятках террористических актов и уже плохо помнили, во скольких именно; не могли они и с уверенностью сказать, что конкретно происходило в ходе каждой отдельной операции(110).

Наименее затронутой террором окраиной империи была Финляндия, в большой степени благодаря ее особому полуавтономному конституционному статусу в Российской Империи. Тем не менее российские экстремисты быстро обнаружили, что они могут без особого риска действовать в Финляндии, до которой было легко добраться от столицы по железной дороге. Все слои финского общества были охвачены сильными сепаратистскими настроениями, многие представители местной финской администрации, даже на самых высоких постах, сочувствовали делу революции; среди полицейских чинов были социал-демократы, и некоторые являлись членами Партии активного сопротивления (Finska Aktiva Motstandspart ), схожей по своей тактике с партией эсеров. Никто из них не собирался помогать царскому правительству в борьбе против террористов, которые, по их собственным словам, находили в Финляндии безопасное убежище и чувствовали там себя как рыба в воде(111).

Местные стражи порядка были поразительно внимательны к нуждам радикалов, а полицейские относились к боевикам просто по-товарищески. Финские власти охотно оказывали экстремистам различные услуги, например, арестовывали филеров Охранки как подозрительных лиц, затрудняли выдачу революционеров российским властям, помогали им бежать из-под стражи и даже содействовали в перевозке бомб и динамита(112). Финское образованное общество и прогрессивно настроенная буржуазия практически единодушно поддерживали российское подполье, и в результате этого после 1905 года Финляндия превратилась в огромный склад взрывных устройств, которые экстремисты контрабандой ввозили из-за границы или изготавливали в специально оборудованных лабораториях, а иногда даже испытывали на финской территории(ИЗ).

В Финляндии не было массовой террористической кампании, однако имели место отдельные политические убийства, главным образом в Хельсинки, где революционеры совершили ряд покушений на жизнь государственных чиновников — от генерал-губернатора Бобрикова (3 июня 1904 года) и прокуратора финского сената Ионсона (6 февраля 1905 года) до жандармских офицеров, простых полицейских и cолдат(114). Экспроприации, хотя и немногочисленные, тоже имели место; например, 31 августа 1906 года в Выборге радикалы конфисковали у служащего железной дороги 20 000 финских марок(115).

Обзор распространения терроризма в Российской империи был бы неполон без особого рассмотрения беспрецедентного кровопролития в районах еврейской черты оседлости. К 1900 году почти 30 % всех лиц, арестованных за политические преступления, составляли евреи. В то время как в 1903 году из 136-миллионного населения России только 7 миллионов были евреи, среди членов революционных партий евреи составляли почти 50 %, что сильно отличалось от ситуации в 1870-х годах, когда состав национальных меньшинств среди радикалов находился в более близкой пропорции к национальному составу населения в целом(116). Хотя непропорционально большое число евреев среди российских экстремистов — явление сложное и противоречивое, нам кажется, что традиционные объяснения его требуют некоторых поправок.

Историки особо подчеркивали, что для объяснения большого числа евреев среди террористов недостаточно приводить только безусловные факты того, что в Российской империи евреи подвергались притеснениям. Хорошо известно, что, хотя многие молодые евреи и пытались вырваться из своей традиционной, религиозной среды, большинству из них был закрыт доступ в российское общество; они также были ограничены в своих экономических правах, и это толкало их в ряды оппозиции существующей социально-политической системе. В то же самое время, однако, большинство известных еврейских революционеров и террористов, ассимилировавшись, были полностью интегрированы в российское общество и пользовались всеми экономическими и культурными благами. Десятки менее известных еврейских экстремистов никак не могли сказать о себе, что они находятся в худших социально-экономических условиях, чем большинство членов традиционных еврейских общин, где в 1870-х годах семьи подчас соблюдали недельный траур (шива) по детям, примкнувшим к радикалам, и где в начале XX века многие испугались революции и мечтали, «чтобы министры… повесили всех этих негодяев, которые только и умели, что кидать бомбы»(117). Нам кажется поверхностным подход, при котором притеснение со стороны правительства считается единственной причиной возникновения ситуации, о которой сионист Хаим Вейцман писал в июне 1903 года Теодору Герцлю: «Это ужасающее зрелище… видеть большую часть нашей молодежи — и никто не назовет их худшей частью — приносящей себя в жертву как в припадке лихорадки»(118).

В своих работах об участии евреев в русском революционном движении некоторые мыслители, и прежде всего Николай Бердяев, отмечали, что еврейские радикалы вышли из среды, главными отличительными чертами которой были глубокая, многовековая гордость и духовное бремя сознания своего избранничества, ощущение себя избранным народом. Эти писатели пытались найти корни еврейского радикализма в концепции, лежащей в основе еврейского национального и религиозного самосознания — в мессианской идее. Мессианская же идея, развивающаяся в тесной связи с мечтами о земле обетованной, с попытками преодолеть катастрофу диаспоры и сопутствующие ей несчастья и гонения евреев на протяжении веков, включает в себя веру в то, что спасения и славы добьется в конце концов весь народ Израиля, а не отдельные личности после смерти. Исконное стремление иудаизма к будущему воплощению этой цели может являться ключом к пониманию еврейского склада мыслей, внутренних ресурсов и движущих сил у лиц, конечно же, не смогших порвать в первом поколении тысячелетнюю связь с еврейскими преданиями, устоями и миропониманием, даже ценой отказа от всяких религиозных форм и собственного атеизма(111).