Чтение онлайн

Старания кадетов увенчались успехом: вскоре все те, кто еще осмеливался поднимать вопрос о терроре на думских заседаниях, публично осмеивались и с издевкой уведомлялись, что они ни за что не смогут заставить Думу осудить политические убийства(104). Так продолжалось до 15 мая 1907 года, когда кадеты официально и окончательно объявили о своем отказе рассмотреть возможность принятия декларации «о порицании убийств, террора и насилий»(105). Им, таким образом, удалось снять этот вопрос с повестки дня Думы, но, добившись этой победы, кадеты не сумели достойно ответить на вызов октябристов: «Теперь у партии народной свободы является случай доказать, что она партия конституционная, а не революционная»(106).

Политика полускрываемой и осторожной поддержки революции, особенно ярко выраженная по отношению к терроризму, в конечном итоге все же принесла конституционно-демократической партии больше поражений, чем побед. Прежде всего нужно сказать, что партийная тактика по вопросу о терроре отнюдь не осталась непонятой; наоборот, она почти ни для кого не осталась секретом, вновь и вновь давая повод для критики кадетов. Экстремисты, осознав двойственность кадетской позиции, поносили кадетов как организацию, которая зовет «других к действиям, от которых сама… отказывается и за которые она не берет на себя ответственности», как партию, «имеющую как будто свою программу, но рассчитывающую для проведения ее в жизнь на чужие силы, а свои собственные действия сводящую к более или менее нерешительным переговорам с правящими сферами, к своего рода уговариванию их сдаться на капитуляцию»(107). Консерваторы также утверждали, что разгадали партийную сущность кадетов, считая, что эта партия — «голова и хвост революции»(108). И, наконец, правительство неоднократно выставляло на вид истинные цели кадетов. Так, премьер-министр П.А. Столыпин, несмотря на многократные попытки сотрудничества с умеренными кругами, был до того возмущен поведением кадетов, что отзывался о них, как о «шайке… участники которой прикидываются мирными, безобидными в общежитии, но не останавливаются в своей преступной деятельности ни перед широко организованным обманом, ни перед безжалостным душегубством, когда того требуют обстоятельства»(109).

Не менее серьезный ущерб кадетам принесло и то, что поддержка ими террористической деятельности явилась причиной раскола в самой партии, потерявшей довольно большое число людей, которые могли бы стать лояльными сторонниками кадетской программы при условии, что средства для проведения ее в жизнь были бы менее радикальными. Многие потенциальные члены кадетской партии не смогли подчинить партийной тактике и дисциплине свое искреннее отвращение к кровопролитию, предпочтя остаться вне кадетской организации, иметь возможность открыто выражать свой протест против политических убийств и даже критиковать конституционно-демократическую партию за «недостаток решительности в осуждении террористических актов»(110). Такой выдающийся политический деятель, как Дмитрий Шипов, первоначально сильно симпатизировавший кадетам, не вступил в их партию именно из-за того, что та встала «на путь несомненно революционный»(111). А известный конституционалист князь Евгений Трубецкой официально порвал с кадетской партией, разочаровавшись в ней именно из-за поддержки последней тактики революционного террора(112).

Левое крыло кадетской партии несомненно превалировало над более умеренными членами и привлекало в организацию более радикальные элементы, возможно, даже отнимая их у социалистов. Однако даже среди тех, кто несмотря ни на что решил остаться в партии, многие, вплоть до членов ЦК Струве и Маклакова и депутата Думы С.Н. Булгакова, неохотно подчинялись кадетской политике в отношении терроризма, а в редких случаях даже нарушали партийную дисциплину ради своих собственных убеждений(113).

И еще одна серьезная проблема возникла для партии в результате кадетской тактики в этом вопросе. Из-за отказа Милюкова публично осудить политические убийства или по крайней мере выпустить анонимное заявление об этом в «Речи» кадеты остались «нелегальной» (незарегистрированной) организацией, поскольку Столыпин сделал осуждение террора на страницах «Речи» единственным условием для легализации кадетской партии(114). Это позволяло властям закрывать партийные собрания и под разными предлогами подвергать кадетов судебным преследованиям(115).

Но и такие постоянные проблемы с легальным статусом партии кажутся незначительными в сравнении с тем, что потеряла кадетская партия из-за своего нежелания отмежеваться от экстремистов. Весной и летом 1906 года правительство, чрезвычайно напуганное непрекращающимися революционными эксцессами и разгулом анархии, было уже настолько ослаблено, что согласилось начать полуофициальные переговоры с кадетскими лидерами, которые теперь приглашались составить кабинет министров вместе с октябристами и другими умеренными политическими деятелями. В этом новом коалиционном министерстве, которое по замыслу должно было пользоваться «народным доверием» и, таким образом, могло бы вести страну по пути мирного обновления и реформ, кадетам предлагались важнейшие портфели, в том числе портфели министров внутренних и иностранных дел и, возможно, пост председателя Совета министров. Надеясь, что «революционный пафос», который, по словам Маклакова, многие кадетские лидеры на данном историческом этапе не хотели тушить, вырвет у правительства еще более серьезные уступки(116), Милюков, который преимущественно и вел переговоры от имени кадетов, настаивал на том, что новое министерство должно быть набрано исключительно из членов думского большинства, т. е. только из кадетов. Считая, что власти все более загоняются в тупик широкой волной революционных выступлений и «уже чувствуя себя премьером», Милюков не был готов идти на какой бы то ни было компромисс(117). Он заявлял, что кадеты займут либо все министерские посты, либо ни одного, отказываясь в то же время, пусть даже только на словах, смягчить партийную программу, сделав ее менее раздражительной для правительства, и прекратить поддержку экстремистов в думских речах и прессе(118). Такое поведение оказалось явным политическим просчетом: хотя в тот момент и можно было предположить, что царь готов на любые уступки(119), кадетская тактика «умеренного радикализма» вопреки всеми ожидаемой неминуемой политической победе завершилась поражением. Агрессивное поведение кадетов в Думе в связи с аграрным вопросом и — что было не менее важно — поддержка ими террористов в конце концов заставили правительство отказаться от формирования кадетского кабинета. Более того, по словам Тырковой-Вильямс, «страшный вопрос о терроре был одним из подводных камней, о которые разбилась Первая Дума», что сильно подорвало позиции конституционных демократов(120).

Не все было еще потеряно, и хотя влияние кадетов во Думе было менее значительным, чем в , партия все же оставалась серьезной политической силой. Измени она свое отношение к правительству как к врагу, а к революционерам всех направлений как пусть к временным, но все же союзникам, может, и смогла бы она тогда продуктивно работать в существовавшей конституционной системе. Понятно, что при новой политической ситуации кадеты не могли более надеяться вытянуть уступки путем «осады» у несколько уже оправившихся от первого испуга и более уверенных в своих силах властей. Не могли они также и продолжать прежнюю политику, которую член кадетского ЦК князь Д.И. Шаховской определил четко: «сковырнуть правительство» !). Напротив, под влиянием все возрастающей угрозы разгона Думы кадеты теперь уже сами шли на некоторые уступки(122). Однако слова, сказанные в Думе октябристом М. Стаховичем, оказались пророческими: «Помните, господа, что если Государственная дума не осудит политических убийств, она совершит его — над собою!»(123).

Не желая отколоться от революции и, возможно, все еще надеясь заставить правительство отступить под давлением массового террора, кадеты не сделали этого шага, чем фактически «обрекли Думу, поскольку вырвали из рук Столыпина то единственное оружие, при помощи которого он мог сдерживать растущее давление двора, направленное на роспуск Думы»(124). А после того как Дума была распущена в начале июня 1907 года, партия кадетов оказалась сильно ослабленной, не сумевшей сохранить своего былого господства на русской политической арене. Если когда-то кадеты имели шанс стать ведущей политической силой в России и успешно работать в новой конституционной системе, они потеряли его в 1905–1907 годах, в значительной степени из-за нежелания покинуть революционный лагерь и четко заявить о своем несогласии с тактикой экстремистов — террором.

А там, где аргумент — бомба, там, конечно, естественный ответ — беспощадность кары!

П.А. Столыпин(1)

Столкнувшись после 1905 года с небывалой эскалацией революционного насилия, правительство Николая II осознало необходимость принятия срочных мер для выхода из кризиса. Власти пытались подавлять различные формы массового протеста в городах и деревнях и искали новые способы борьбы с террористами. Вначале, однако, российская имперская администрация оказалась неспособна достойно ответить на брошенный ей революционерами вызов. Царские власти испытали шок перед быстро распространявшейся анархией и ежедневным кровопролитием и не смогли сразу принять радикальные меры против экстремистов. К тому же Николай был мягким и нерешительным человеком, а его двор и высшие правительственные чиновники опасались, что жесткие репрессии приведут к тому, что западноевропейские союзники России будут считать ее руководителей полуазиатскими варварами, а саму Россию — дикарской страной(2). Не последнюю роль сыграло и то, что верховные власти опасались, как бы расхождения между правительством и либеральным обществом не приняли необратимый характер.

Либеральная общественность упорствовала в своем традиционно примирительном отношении к экстремистам и оказывала на официальные круги сильное давление, что действительно может объяснить первоначальное нерешительное поведение правительства перед лицом революции. Даже во время эскалации насилия многие государственные чиновники, находясь под влиянием либералов, продолжали видеть в радикалах хоть и сбившихся с пути праведного, но бескорыстных мучеников, беспощадно преследуемых всемогущим государством, хотя и по своим мотивам, и по своим действиям террористы нового типа сильно отличались от своих предшественников XIX века. В результате многие гражданские и военные чины, включая находящихся на самом верху официальной иерархической лестницы, не только противились применению жестких мер против террористов, но и не могли скрыть своего восхищения ими(З). Более того, некоторые представители царской администрации, рискуя собственным положением, иногда оказывали услуги экстремистам, боровшимся с тем государственным строем, который представляли эти государственные чиновники(4).

В период, охватывающий взрыв и рост революционной войны с правительством в 1905–1907 годах, радикалы полагали, что польза экстремизма для революционной борьбы перевешивает возможные негативные его последствия. Революционеры шли на теракты в уверенности, что в случае ареста и суда они, скорее всего, будут спасены от слишком сурового наказания либеральными адвокатами и давлением симпатизировавшего им общественного мнения.

На первый взгляд, статистика судебных обвинительных приговоров не указывает на снисхождение к экстремистам в эти годы. Согласно одному антиправительственному источнику, за шестимесячный период с октября 1905 года власти арестовали и выслали почти 3 300 человек по обвинению в разных политических преступлениях — от хранения нелегальной литературы до вооруженного нападения(5). Однако важно отметить, на какой именно срок осуждались тогда политические преступники. Хотя длительные сроки заключения и являлись потенциальной карой по серьезным обвинениям, к ним прибегали очень редко. Чиновник Департамента полиции Ратаев описывал впечатление первых защитников царского режима — полицейских работников — от снисходительного отношения судебной системы к радикалам. Он писал: «Последние судебные приговоры по политическим процессам прямо наводят ужас, ибо через несколько месяцев все осужденные, отбыв определенное им тюремное заключение, вступят вновь на путь революционной деятельности с удвоенной энергией. При чтении подобных приговоров прямо-таки руки опускаются и всякая энергия падает… Какая же польза тратить деньги на розыск и задержание людей, которых в лучшем случае посадят на несколько месяцев в тюрьму, а затем выпустят на свободу и предоставят возможность приняться за прежнюю работу?»(6)

Многие радикалы, особенно молодые идеалисты, не боялись тюремного заключения и каторги и даже приветствовали их, поскольку, по их мнению, каторжные работы являлись истинным испытанием убеждений и выдержки революционера. В то же время их желание дышать тюремным воздухом, подогревавшееся неукротимым духом лучших борцов и революционных героев прошлого(У), сопровождалось знанием того, что (по крайней мере до 1907 года, когда условия в большинстве мест заключения ухудшились) дисциплина и надзор часто были чрезвычайно слабы(8). В это время политические заключенные редко жаловались на жестокое обращение. Наоборот, по словам Марии Спиридоновой, проведшей на каторге около десяти лет за убийство Луженовского, в 1906 году жизнь в тюрьме была свободной, режим на каторге — очень вольным. О жизни политических заключенных в акатуйской тюрьме она пишет, что там была полная свобода, заключенным разрешали целыми днями гулять в лесу, а в ближайшей деревне жили их семьи; отцам и мужьям разрешалось оставаться на ночь со своими близкими, и они просто там жили, только иногда появляясь в тюрьме, чтобы отметиться. Спиридонова утверждала, что тюрьмы напоминали клубы, где протекала интенсивная социальная жизнь(9). Согласно одному историку, поскольку «обычно не было недостатка в чтении и разговорах», тюрьма превращалась в «неформальную, но эффективную высшую школу для революционеров»(10). Часто радикалам удавалось даже продолжать свою антиправительственную деятельность во время тюремного заключения, как, например, случилось в Киеве, где революционный комитет после ареста всех его членов руководил забастовкой прямо из тюрьмы и продолжал во все время заключения выпускать прокламации(11).