Чтение онлайн

Такое положение дел заставило официальную правительственную газету заявить, что пришла пора навести порядок в местах заключения и превратить их из увеселительных заведений и санаториев в настоящие тюрьмы, как, например, в Англии(12). Многие бывшие заключенные подтверждают правильность такого описания тюремной жизни до 1907 года, отмечая в своих мемуарах, что они уносили с собой на свободу довольно приятные воспоминания о своем заключении в царских тюрьмах, где жизнь была «веселей всякой свадьбы»(13). То же самое и даже еще в большей степени можно сказать и о жизни политических ссыльных.

Отсутствию у революционеров страха перед наказанием способствовал и тот факт, что в тюрьмах не хватало надзирателей. Некомпетентность тюремного персонала и плохое состояние устаревших тюремных помещений благоприятствовали успешным побегам(11). Большинство тех, кто не бежал и оставался в тюрьме, делали это почти по собственному выбору — они «соглашались» оставаться в заключении, добровольно и временно, чтобы потом выйти на свободу законно, а не вести жизнь беглых преступников(15). Что же касается ссылки, то, согласно Ратаеву, она существовала только на бумаге. Не бежали из ссылки только те, кто не хотел этого делать по тем или иным соображениям(16).

Это подтверждается сведениями о том, что большая часть террористов, заключенных в тюрьмы или отправленных в ссылку до 1907 года, смогли бежать и уехать за границу или уйти в подполье; некоторые из них проделывали это несколько раз за свою революционную карьеру(17). Радикалы, выбравшие эмиграцию, обычно не утруждали себя получением иностранных паспортов; многие получали разрешение на выезд (вместо отбывания срока в Сибири) от сочувствовавших им местных чиновников 8). Когда экстремисты были вынуждены покидать Россию как беглецы, они просто переходили плохо охраняемую российскую границу, заплатив за помощь профессиональным контрабандистам.

Неспособность царской администрации быстро сориентироваться в новой для нее ситуации революционного кризиса также способствовала относительной свободе действий, которой пользовались экстремисты в начальной стадии революции. Особенно это ощущалось на окраинах, где правительственные чиновники жаловались на бездеятельность полиции (в которой не хватало людей и зарплаты были очень невелики), перед лицом быстро растущего числа врагов из антиправительственного лагеря. Полицейские должны были использовать в борьбе с радикалами устаревшее вооружение — громоздкие ружья и шашки, в то время как их противники были вооружены современным огнестрельным оружием, привезенным из-за границы(19). Не менее важно и то, что правительство не смогло дать психологический или идеологический стимул своим малообразованным, иногда полуграмотным рядовым защитникам, вынужденным рисковать жизнью в борьбе со своими согражданами, которые возвышенным стилем объявляли себя искренними защитниками дела революции.

Неспособность властей бороться с отчаянными и ловкими революционерами была настолько очевидна, что стала предметом сатиры. В одном анекдоте чинам полиции давали «новые энергичные распоряжения» после ограбления банка:

«1. Тщательно охранять те места, которые ограбили злоумышленники.

2. Сообщать о всех случаях грабежа никак не позже, как за час до самого происшествия.

3. Снять фотографии с бесследно скрывшихся злоумышленников.

4. Ограбленные суммы без задержки представить полностью в полицию как вещественные доказательства.

5. Обойти весь город и опросить жителей, каждого в отдельности, не он ли похитил деньги банка.

6. В случае отпора произвести обыск, сообщить, какая сумма находилась у каждого на дому, и представить ее полностью при рапорте.

7. Сообщить фамилии всех подозрительных лиц города и их особые приметы, даже не указанные в паспортах»(20).

Конечно, нельзя сказать, что правительство совсем ничего не предпринимало. Начиная с 1905 года многие районы империи были переведены на военное положение, и к августу 1906 года восемьдесят две из восьмидесяти семи губерний находились под усиленной охраной(21). В том же году правительство, поддавшись панике, отказалось от либеральной судебной политики, которой оно придерживалось после октября 1905 года, и разрешило военным судам судить граждан только на основании полицейского расследования, без официального предварительного следствия(22). Эти меры, однако, оказались недостаточными в борьбе с анархией, особенно вследствие того, что первоначальная нерешительность властей способствовала росту экстремизма. Такое положение сохранялось до июля 1906 года, когда Петр Столыпин стал председателем Совета министров, сохранив за собой пост министра внутренних дел. При нем правительство начало наконец применять жесткие и в основном эффективные меры для прекращения беспрерывного насилия.

Побудительной причиной, заставившей Столыпина немедленно приступить к борьбе с террористами, было покушение на его жизнь на даче на Аптекарском острове в августе 1906 года, «наиболее громкое проявление терроризма, который держал страну кровавой хваткой» . В этих обстоятельствах, как верно замечает Ричард Пайпс, «никакое правительство в мире не могло бы оставаться бездеятельным» (24); в конце концов, ведь именно революционеры постоянно называли свои действия войной с существующим строем, а объявив войну, они должны были бы ожидать ответных ударов. Поскольку Дума еще не была выбрана, Столыпин, от которого придворные круги требовали немедленного восстановления порядка, применил статью 87 Основных законов, которая разрешала правительству выпускать срочные указы в отсутствие законодательных органов. 19 августа 1906 года в чрезвычайном порядке был принят закон о военно-полевых судах для гражданских лиц(25).

В районах, находившихся либо на военном положении, либо под чрезвычайной охраной, губернаторы и коменданты военных округов получили приказ передавать в военно-полевые суды дела тех лиц, чье. участие в таких преступлениях, как террористические нападения и убийства, политические грабежи и бандитизм, вооруженные нападения на представителей правительства и сопротивление им, производство, хранение или использование взрывных устройств, было настолько очевидным, что не требовало подробного расследования. Каждый такой суд должен был состоять из пяти офицеров-судей, назначенных местным военным командованием. Хотя подсудимые могли вызывать свидетелей, они не имели права на юридическую помощь во время судебных заседаний, которые проходили при закрытых дверях. Но, вероятно, самым серьезным аспектом такого военно-полевого правосудия была быстрота его действия: дела в таких судах заслушивались в течение 24 часов со времени ареста, приговор выносился в течение 48 часов, обжалованию не подлежал и приводился в исполнение не позже чем через 24 часа после вынесения(26).

Введение системы военно-полевых судов немедленно вызвало протесты левых и либеральных кругов. Даже большинство консервативных сторонников самодержавия, включая главного военного прокурора В.П. Павлова, «человека, не прославившегося своим милосердием», утверждали, что такая система лишь отдаленно напоминает законность(27). Всем было ясно, что в ней нет никаких гарантий от ошибок и злоупотреблений . По большинству дел эти суды приговаривали подсудимых либо к смерти, либо к длительным срокам каторжных работ(29). Приговоры приводились в действие незамедлительно, и к моменту окончания действия этого закона в апреле 1907 года, через восемь месяцев после его введения, более тысячи революционеров, преимущественно террористов и экспроприаторов, были расстреляны или повешены(30).

Военно-полевое правосудие было не единственной задачей, возложенной центральной администрацией на военных. Поскольку полиция и жандармерия оказались неспособны поддерживать внутренний порядок и безопасность, армии, которая и без того с самого начала революции участвовала в подавлении рабочих волнений и крестьянских бунтов, были переданы многие Функции по борьбе с экстремизмом. Солдаты охраняли банки, почтовые и телеграфные конторы, винные лавки, больницы, поезда и железнодорожные станции и другие потенциальные мишени террористов. Военные патрули наблюдали за тюрьмами и полицейскими участками, особенно в таких центрах революционного насилия, как Варшава, где солдатам поручалось помогать городовым и даже заменять их. На других окраинах, особенно на Кавказе и в Прибалтике, армия совершала карательные рейды против врагов режима(31). Несмотря на протесты высшего военного командования, считавшего, что участие в таких действиях разлагает войска и мешает поддержанию боеспособности на случай нападения извне, Совет министров Столыпина настаивал на том, что армия должна проводить чрезвычайные меры в борьбе с наиболее грозными на данный момент противниками России — внутренними врагами(32).

Наряду с военно-полевыми судами продолжали работать и обычные военные и гражданские суды. Хотя их приговоры и были мягче, особенно по делам женщин и несовершеннолетних(33), они тоже стали, по плану Столыпина, проводить более жесткую судебную политику. В то время как в 1905 году, согласно подсчетам Департамента полиции, только десять смертных приговоров, вынесенных гражданским лицам военными судами, были приведены в исполнение, к концу 1906 года это число увеличилось до 144, а в следующем году — до 1139, ас падением революционной активности к 1 января 1909 года уменьшилось до 825 и до 717 к концу года(34). Тем не менее «революция так никогда и не закончилась для военного судопроизводства», поскольку, хотя число подсудимых резко упало после 1908 года, оно «никогда не соответствовало норме (менее пятидесяти подсудимых), характеризовавшей положение до 1905 года». Николай неоднократно выражал недовольство промедлением в рассмотрении дел военными окружными судами, настаивая на упрощении и ускорении судебной процедуры. Некоторые судьи, выносившие более мягкие приговоры, чем предусматривало законодательство, получали выговоры. И хотя правительство больше не могло законным путем вернуться к системе военно-полевого правосудия, желание предотвратить новые вспышки революционного насилия заставляло его принимать дальнейшие жесткие меры. К примеру, 27 июня 1907 года была принята поправка к военному судебному кодексу, которая «сокращала срок предварительного расследования с трех дней до одного»(35).