Чтение онлайн

В Праге я посетил внушительное здание «Радио Свободная Европа», также финансируемого конгрессом и вещающего на десятках языков, в том числе на пушту, арабском и турецком. И там наблюдалась та же ситуация. «Американские силы бомбят террористов за морем, а мы бомбим эти народы антиамериканским и антизападным словом», – шептались журналисты в кафетерии. Многие годы я не мог избавиться от мысли, что американские налогоплательщики, сами того не зная, финансируют пропаганду, направленную на поражение США и демократии. Сторонники джихада и авторитарные режимы косвенно захватили контроль над нашими собственными СМИ и используют их против нас. Гораздо хуже то, что это невозможно было объяснить законодателям в Вашингтоне, потому что именно бюрократы, отвечавшие за процесс продвижения демократии, тормозили его. Я, мои коллеги и работники этих учреждений видели, что идет настоящая идеологическая война, но ничего не могли с этим поделать.

Со временем я также понял, что силы противника проникли во все средства массовой информации, которые финансировали западные страны и которые были ориентированы на арабоязычную и ближневосточную аудиторию. France 24 на арабском языке, BBC на арабском и даже Russia Today на арабском порой следовали редакционной политике, практически неотличимой от политики Аl Jazeera. Выступая на этих каналах, участвуя в дискуссиях, я быстро понял, что в отделах новостей там доминировали весьма изощренные методы «братьев-мусульман». «Все кончено, – отметила на одной из встреч Сью Майрик, сопредседатель закрытого собрания палаты представителей по борьбе с терроризмом. – Если сторонники джихада, режимы могут определять направление американского вещания на арабский и мусульманский мир, то как нам продвигать демократию»? Член конгресса и ее коллеги были правы: борьба за продвижение демократии была проиграна в самом начале. Недруги захватили самое мощное оружие Америки – информационное поле. В 2010 г. американские законодатели, наконец, собрали совещание для расследования провалов в коммуникации, но администрация Обамы сменила стратегический курс: теперь не будет поддержки демократии, будет лишь «привлечение» к сотрудничеству существующих режимов и исламистов.

В 1999 г. я пригласил в наш университетский городок во ФлоридеXXXI одну женщину-профессора из Гарварда. В тот вечер она была очень взволнована. Ее выступление называлось: «Каковы достижения «Талибана» в Афганистане»? Лекция длилась целый час и была посвящена бородатым мужчинам в тюрбанах, которые держали страну в железном кулаке с 1996 г. в надежде сделать ее оплотом возрожденного Халифата.

«Неужели женщинам при талибах живется лучше»? – спросил один из моих студентов.

Лектор ответила: «Женщинам, безусловно, живется лучше, поскольку их больше не насилуют прямо на улицах. По крайней мере, военный порядок принес им какую-то стабильность».

Я знал, что эти аргументы в оправдание «Талибана» навеяны ваххабитами, но все равно не мог поверить своим ушам. Выступавшая сама была женщиной, ученым из серьезного университета. Я с трудом понимал ее логику. Как могло получиться, что эксперт по региону, продвигающая идеи феминизма у себя на родине, защищает заклятых врагов всех женщин? Этот случай стал для меня решающим. Он окончательно убедил в том, что одними дискуссиями о правах человека упрямых сторонников режимов, жаждущих приобщиться к их нефтедолларам, не одолеть. Ближневосточные исследования в Америке и на Западе слишком «пахнут» нефтью, чтобы воспринимать их всерьез. Истоки конфликта кроются в научной элите, которая поддерживает джихад и распространяет его ценности во всем научном сообществе. Это – война идей. Кто из образованной западной элиты может поддерживать «Талибан» – грубую, восставшую из темных веков силу, отрицающую права женщин в гражданском обществе? Защита талибов в глазах западного мира ясно показывает, как прочно укоренились в нем авторитарные силы и их сторонники.

По иронии судьбы, из всего региона, страдающего от варварских режимов и действий их боевых организаций, именно «Талибан» через «Аль-Каиду» прервал «летаргический сон», в котором пребывал Запад. В 1990-х гг. Средний Восток находился под тяжелым гнетом, за господство здесь боролись разные силы. Одна из них, расцветшая пышным цветом на окраине региона в раздираемой бесконечной гражданской войной бедной стране, лишенной нефти, взорвала существующий порядок вещей. Направив своих людей атаковать финансовый и политический центр Запада, Усама Бен Ладен, сам того не зная, в определенном смысле помог наиболее угнетенным обществам в мире. Он спровоцировал США начать кампанию за освобождение всего региона. «Талибан» был настоящим кошмаром для своего народа, и в архивах периода его расцвета сохранились очевидные доказательства того, как жесток был этот режим по отношению к женщинам.

Но выживет ли свобода, если Запад перестанет поддерживать демократию на Среднем Востоке? Это самый драматичный вопрос для Афганистана на ближайшие десятилетия1.

Я узнал о талибском кошмаре, занимаясь изучением исламских движений и джихадистских организаций, которые мигрировали в Афганистан для борьбы с CCCP. Еще в 1980-е гг., когда я жил в Бейруте, мы знали их как «арабских афганцев». Это были салафиты из разных уголков Среднего Востока и соседних стран, которые покинули свою родину, чтобы освободить Афганистан от советской оккупации. По сути, большинство моджахедов были афганцами, которым было суждено родиться мусульманами. Лишь часть из этих боевиков была постепенно обработана ваххабитами, высланными из Саудовской Аравии, и представителями других исламистских организаций. Делалось это при поддержке пакистанских спецслужб.

По мере того как я читал об их идеологии и стратегии, участвовал в полемике с их сторонниками из Бейрута, я пришел к выводу, что джихадистская сетевая организация, пронизавшая афганское движение сопротивления, имела более широкие цели, чем просто выбить русских из этой суровой страны. Судя по их литературе, джихадисты, продвигавшие идею исламизации борьбы в Афганистане, намеревались использовать конфликт, чтобы построить то, о чем они мечтали десятилетиями – фундамент Халифата, структуру под названием «имара», или эмират. Я писал, как отразилось это начинание на международной безопасности, свободе вероисповедания, правах меньшинств и статусе женщин. В разгар конфронтации Запада и СССР никого не интересовало будущее джихада – ни французских чиновников с Кэ Д’ОрсеXXXII, ни британский МИД, ни дипломатов из США и ряда других стран.

Сэр Джон Грей, бывший тогда английским послом в Ливане, с пониманием отнесся к моим опасениям по поводу хомейнистской и ваххабитской идеологической экспансии в 1980-е гг. На одной из наших встреч в Бейруте в 1987 г. он сказал мне: «Валид, мы, англичане, имеем в этом регионе очень богатый исторический опыт. Мы годами воевали с пуштунами и проиграли. Мы помогли клану Сауда и ваххабитам взять под контроль Аравийский полуостров. Мы хорошо знаем эти места, но сегодняшний приоритет – это победить СССР и обеспечить поток нефти. А после этого нам будет важно, чтобы этот поток оставался гарантированным. Пока моджахеды не создают угрозы нашим капиталам, зачем нам беспокоиться? А что уж они там творят со своим народом – это их дело».

Так Грей приоткрыл для меня мир реальной политики. Это было одно из первых моих знакомств с высшими приоритетами западных правительств. Беседы с американскими дипломатами отрезвили меня окончательно. В том же году я спросил одного из них, обеспокоен ли Вашингтон по поводу подъема исламизма в форме джихада, особенно среди моджахедов в Афганистане. Он ответил: «С какой стати?» – «Потому что это угрожает правам человека, положению женщин, немусульманских меньшинств и неортодоксальных мусульман», – объяснил я. Дипломат лишь улыбнулся: «Вы действительно думаете, что американская политика строится на ценностях, тем более на таких глобальных?» Я замолчал, обдумывая ответ. Но, честно говоря, возразить мне было нечего – я был просто поражен. В моем представлении, какая угодно демократическая страна могла отступиться от прав человека, но только не Америка! Я знал от французских, английских и других западных дипломатов, что нефть определяла внешнюю политику их стран, особенно с 1973 г. Но мне было сложно смириться с мыслью, что США стерпят бесчинства исламистских радикалов. Эта беседа состоялась за три года до того, как я «из первых рук» получил доказательства зависимости внешней политики США от нефтедолларов.

Подход США до 1990 г. казался мне странным, поскольку одна из форм джихадизма уже нанесла американцам серьезный удар. «Хезболла» дважды взрывала американское посольство в Ливане (в 1983 и 1984 гг.), стояла за захватом заложников, а иранский исламистский режим противостоял Америке. Тогда многим казалось, что конфликт касается не джихадизма как такового, а «шиитского экстремизма». Салафиты из Афганистана и окрестностей, которые в сущности были «суннитскими экстремистами», воспринимались в западном мире как союзники в борьбе против СССР. Поэтому подавление свобод режимом Хомейни было осуждено, а попрание прав человека салафитами – нет. Здесь и крылись причины нежелания Запада, в том числе и США, принимать во внимание антидемократический настрой группы моджахедов, которые в конце концов трансформировались в «Талибан» и «Аль-Каиду». Дипломаты и спецслужбы не знали – или не хотели знать – о фашистской сущности салафитского джихадизма.

Однако мои частые разговоры с французским послом Рене Ала проходили в другом ключе. Он придерживался социалистических взглядов, и похоже, осознавал растущую угрозу исламизма в этом регионе. От Алжира до Египта радикальные идеи набирали популярность, и мы оба это понимали. Но Ала не слишком рассчитывал на достойную реакцию Европы. «А ведь Европа еще услышит о них», – говорил он мне. Опасения французов были обоснованными, ведь террористы в Бейруте убили их дипломатов, теракты сотрясали Париж с 1980-х гг. Словом, они были настороже.