Чтение онлайн

Ехать прямо в Ивантеево становилось слишком рискованно. Необходимо было разобраться в обстановке. Как говорил преподаватель тактики в танковом училище: "провести рекогносцировку". То есть узнать: где свои, а где чужие. И, где еще можно разжиться и помощью и советом, как не в родной деревне?

Танк свернул на узенькую, но хорошо накатанную дорогу, что, извиваясь, тянулась через густой ельник. Лес, вокруг дороги, ничем не отличался от того, каким его помнил Степан. Дорога, вроде бы, стала поуже. Или, это только казалось уставшему водителю?

Не доезжая до деревни пару километров, лейтенант, все же, решил проявить осторожность. Паничкин свернул в подходящую прогалину леса и, остановив, танк на небольшой поляне, закрытой от дороги плотными зарослями хмызника, заглушил двигатель. Пожалуй, будет полезным перестраховаться, и, срезав угол по лесу, выйти на деревню со стороны огородов, из-за оврага. Из-за последних встреч, лучше держаться от дорог подальше. И никому не попадаться на глаза. Подумав, Степан снял ремень с кобурой и портупеей и бросил его, вместе с танкошлемом, на водительское сиденье — кобура сразу выдает в нем командира, а "уши" танкошлема будут заглушать все звуки. Револьвер, же, переложил в правый карман шинели, а запасные патроны ссыпал в левый. Все семь.

Дорога по лесу заняла больше времени, чем думал сначала Степан. Мелкий ельник рос плотной стеной, через которую приходилось пробираться с трудом раздвигая упругие ветви. При этом, потоки воды с сырых елок, сыпались за шиворот и так промокшей шинели. Да еще и мокрая паутина неприятно налипала на лицо и волосы. Уже окончательно рассвело, когда Паничкин спустился в узенький овражек, по дну которого протекал ручей. В деревне этот ручей называли Банным, так как он протекал позади бань и впадал в реку. Оставалось только подняться наверх, пройти по краю оврага вдоль огорода, который принадлежал дальним родственникам матери, Верениным. А там, нырнуть в кусты и выйти к своему дому, со стороны выгона. Там никто не увидит, как он подойдет к дому. И к лучшему, в деревне встают рано — могут и заметить.

Степан плеснул в разгоряченное лицо чистой воды из ручья, смывая липкую паутину. Утерся рукавом, и, подтягиваясь за ветки кустов, полез наверх. Не так он представлял себе возвращение в свою деревню. После окончания училища он надеялся приехать в деревню уже как командир РККА, пройти по улицам при всем "параде", поскрипывая необношенной кожей сапог и амуниции и отсвечивая лейтенантскими "кубарями". Покрасоваться перед друзьями и подругами. Зайти в школу и "утереть нос" вредному завучу Ивану Аполлинарьевичу, который предрекал, что из шалопая Паничкина ничего путного не выйдет. Но — не получилось. Сразу после присвоения звания, вместо отпуска, пришлось отправиться в часть. В воздухе уже отчетливо носилось предчувствие беды. И война не заставила себя ждать. Да и оказалась она не такой, какой представлялась молодым командирам-танкистам. Вот и приходится, теперь, красться к себе домой, как по вражеской территории. А вдруг, в деревне уже хозяйничают немцы?

С такими невеселыми мыслями, лейтенант вылез наверх оврага, прислушался — вроде тихо.

— Тихо, да. Слишком тихо. Паничкин понял, что казалось ему настораживающим в окружающей обстановке. Пока он пробирался через кусты и ельник, это так не ощущалось. Теперь же, тишина давила на нервы. Не может быть так тихо возле человеческого жилья. Собачий лай, крик петуха, мычание скотины во дворах, все это составляет обычный сельский звуковой фон, подтверждающий, что жизнь в деревне продолжается обычным порядком. Ожидая самого худшего, лейтенант, осторожно раздвинув кусты, выглянул наружу.

И замер. Поводил головой влево, вправо. Потряс головой. Протер глаза. Ничего не изменилось. Деревни не было. Нет, она не была сожжена или разрушена бомбежкой там, или артобстрелом. Не было видно ни развалин, ни воронок, не забивал воздух запах гари. Деревня, почти в тридцать домов, исчезла — как если бы, никогда и не бывала. Вместо домов и огородов, перед Степаном простиралось широкое поле, заросшее высокой, местами уже полегшей травой и бурьяном. Кое-где, по полю были разбросаны заросли мелкого хмызника. На месте, где должен был быть, родительский дом, из земли, торчали уже пожелтевшие кусты. Только на дальнем краю поля, была видна насыпь, поднимавшаяся над уровнем травы. Видно, там и проходила дорога, с которой лейтенант съехал пару часов назад. Степан втянул воздух сквозь зубы: — этого просто не должно, не могло быть. Как могли бесследно исчезнуть дома, огороды, деревенский пруд, наконец?

На том месте, где должна была быть школьная изба, над колышущейся от ветра травой, поднимался выделяющийся светлый прямоугольник. Перебежками, от куста к кусту, Степан добрался до прямоугольника, оказавшегося, вкопанной в землю бетонной плитой, окрашенной серебристой краской. Плита была огорожена трухлявым штакетником, когда-то выкрашенным в зеленый цвет. Со стороны, обращенной к дороге, штакетник упал, и ржавые гвозди торчали из гнилых слег. К плите была привернута черная металлическая пластина. Белые буквы на черном фоне гласили: "На этом месте находилась деревня Занинка. Сожжена немецко-фашистскими оккупантами в марте месяце 1943 г."

Глаза Степана метались по тексту, выхватывая отдельные слова: "деревня", "сожжена", "Занинка", "немецко-фашистскими оккупантами", "в марте", "1943". 1943? 1943?! Степан присмотрелся повнимательнее и прочитал почти по слогам: — "в марте месяце тысяча девятьсот сорок третьего". Один-девять-четыре-три… Все, приехали — тушите свет, сливайте воду из радиатора.

Не обращая внимания на сырость, Паничкин опустился на землю. — Вот так вот, жили-воевали и дожились. Если сейчас сорок третий год — то куда девалось, то, что было между сорок первым и сорок третьим? Может, он их пролежал, без сознания? Ага, две зимы и два лета, в бронекорпусе. А очнулся, еще и мотор теплый, не успел остыть. Хорошо, видно, по голове приложило. Так, это что, же, выходит — за ночь, два года пролетело? Стоп, а почему два? А может больше? Вон, штакетник, то, как сгнил. Наверняка, не меньше пяти лет простоял! Так может, тут, уже и пятьдесят третий? Или шестьдесят третий? Степана затрясло, как в лихорадке: — Так выходит, и война, уже кончилась?!! Степана затрясло еще больше. — А победил кто? Нет, конечно, только наши — иначе бы памятник не поставили. Да и немцы себя "оккупантами" не назвали бы. А откуда, же, тот увиденный ночью, грузовик "Мерседес"? Откуда, откуда — трофейный, наверно. Так, хватит мандражить. Ты кто — командир Рабочее-Крестьянской Красной Армии или гимназистка истеричная?

Лейтенант вырвал клок сырой травы и с силой провел им по табличке. Надпись не изменилась. Только украсилась разводами грязи и крови из порезанной об осоку руки. Вдохнул и выдохнул воздух. Попытался успокоиться. — Если я попал вперед по времени, то, что теперь делать? Придти к людям и сказать: "Здравствуйте, я лейтенант Паничкин. Попал к вам из сорок первого года"? Да, меня дезертиром назовут. Скажут, прятался где-то несколько лет, а теперь вылез. И, действительно — дезертир. Приказ не выполнил, топливо не доставил. Свою деревню не защитил. А, отец с матерью, сестра Танька? Где они теперь? Выжили ли они? Таньке в сорок третьем должно было быть уже пятнадцать, а, теперь, наверное, совсем взрослая…

Звяканье металла за спиной прервало поток мыслей лейтенанта. Степан рывком обернулся и застыл — по полю к нему направлялась группа людей. На дороге, за их спинами, стоял автомобиль, типа небольшого автобуса, без капота и весь размалеванный полосами и пятнами камуфляжа. — Бежать? Поздно, уже заметили. Черт, как глупо влип! Степан сунул руку в карман шинели и попытался взвести наган прямо в кармане, но по закону невезения, тот зацепился спицей курка за дырку в подкладке. Пока Степан пытался выпутать оружие, люди подошли еще ближе и лейтенант замер, не зная, что делать дальше.

В группе было человек восемь. Громко переговариваясь, они шли прямо на Степана. Одетые, кто в камуфлированную форму, кто в яркий разноцветный бушлат, кто в блестящий прорезиненный плащ. На головах, тоже, был полный разнобой — кепка, вязаная шапочка, береты и красноармейская пилотка со звездой.

— Свои? В руках оружия не видно. Тащат ведра, лопаты с оранжевыми ручками, блестящие тонкие прутки, какие-то черные кривые палки с присобаченными к ним круглыми решетками. Да они же молодые совсем, лет по шестнадцать. Вон, и девчонка одна идет, смеётся со всеми. А сзади, еще двое идут, постарше. Разговаривают о чем-то, на Степана и не смотрят.