Чтение онлайн

— Кто еще может меня здесь помнить? Меня? Здесь не помнят даже моей бригады. "Танковый лес" — все, что осталось от моих товарищей. Значит, без топлива, бригада попала в окружение и погибла. И в этом есть моя вина. Я принял решение выехать на большак, нарушил приказ командира. Гибель Скрипчука. Да, видимо, и Галимзянов не добрался до наших. Вот так вот.

Холодное тело револьвера уже давно, казалось, высасывало тепло из правой руки лейтенанта, засунутой в карман шинели. Степан достал увесистый "Наган" из кармана, прокрутил барабан, вслушиваясь в четкие щелчки надежного механизма. — Так может, раз и все?! За невыполнение приказа — другого и не назначат. Просто, привести приговор в исполнение? Самому? Но, что от этого изменится? Найдут возле дороги безымянный труп в военной форме. Товарищей это не вернет.

Лейтенант откинул шомпол и по одному извлек патроны из барабана "Нагана". Расставил их в ряд на столе. Семь цилиндриков с утопленными по верхний обрез гильзы пулями. Семь смертей. Одна из них прошла мимо, когда Степан не погиб в немецкой засаде. Рука отодвинула один патрон в сторону от других. Вторая миновала, когда остался жив после удара об арку бронекорпуса. И второй патрон был отодвинут в сторону. Третья только подмигнула, когда неуправляемый танк скатывался по склону горы. Четвертая… Да что там четвертая — и пятая, и шестая, и седьмая — раз удалось выжить, перепрыгнув через семьдесят три года, значит для чего то это было нужно?

Лейтенант РККА Степан Паничкин собрал раскатившиеся патроны с дощатого стола, тщательно протер и, проворачивая барабан, по одному, вставил в каморы. Убрал револьвер в карман шинели. Встал. Требовалось вернуться к танку. Согласно Уставу РККА, боец отвечает за сохранность вверенного ему оружия.

К танку, Степан вышел час спустя, изрядно проблуждав по намокшему лесу. Когда он уже совсем решил вернуться к дороге и пойти по тропе, по которой он пришел в деревню, из-за очередного куста на него глянул отражатель фары. "Бетушка" стояла, там, где её и оставил Паничкин. На мокрую броню налипли разноцветные листья, упавшие с деревьев, и этот импровизированный камуфляж заставил танк еще больше слиться с окружающей природой. Дождь смыл с травы грязь, разбрызганную катками, размыл и заровнял колеи и, создалось впечатление, что танк, вот так вот, всегда возвышался на поляне среди невысоких кустов.

Подойдя к машине, Степан прислонился к броне танка. Провел рукой по рассеивателю уцелевшей фары, стирая налет грязи со стекла. Танк хмуро наблюдал за человеком через узкий глаз триплекса в люке механика-водителя. Сколько людей уже успело подержаться за его рычаги, испытать азарт управления боевой машиной, и со всеми ними БТ старался щедро делиться своей силой. Его мотор уверенно разгонял броневую коробку корпуса, пружины подвески надежно проглатывали ухабы и выбоины, влетавшие под гусеницы. Тонкий ствол пушки всегда был готов отправить в противника раскаленное жало снаряда. Вот только для всего этого нужна была воля человека управляющего машиной. Человеческие руки должны были двигать рычагами, крутить рукоятки наводки, тянуть спусковой крючок. Только во взаимодействии человека и машины рождалась полноценная боевая единица. А когда один из компонентов этой системы, стоит, глядя в никуда — только и остается "бетушке", молча и терпеливо ожидать решения своего командира.

Степан еще раз обошел машину, внимательно вглядываясь в следы пулевых росчерков, испятнавших броню башни и корпуса танка. Покачал рукой ролики на ведущих звездочках, поморщился при виде основательно потрепанной резины грузошин на опорных катках, счистил палкой комья грязи с корпусов бортовых передач. Залез на крышу моторного отделения, проверил уровень воды, масла, и запас топлива в баке, как если бы готовил танк к большому походу. Умом, он, конечно, понимал, что тянет время, пытаясь отдалить принятие неизбежного решения, но знакомая работа успокаивала, позволяла не думать о случившемся. Наконец, осмотр машины был завершен. За исключением, малого количества топлива в баке, ничто не мешало продолжать движение. Конечно, по регламенту, полагалось еще смазать солидолом бронзовые втулки балансиров, но с этим можно было и подождать.

Коленчатый вал двигателя, повинуясь усилию, передаваемому через шестерню электростартера, провернулся раз, другой, искра проскочила через электроды свечей, и мотор завелся. Сизый дым с хлопком вырвался из пробитого корпуса глушителя и начал растекаться во влажном воздухе, окутывая танк мутным облаком. Мелко задрожала вода, накопившаяся в углублениях на крыше моторного отделения. Паничкин прогазовал двигатель, гоняя его на разных оборотах и выжав педаль главного фрикциона, включил заднюю передачу. Со скрежетом, шестерни коробки передач вошли в зацепление. Плавно отпуская педаль, лейтенант добавил газ, и танк рывками попятился назад, к дороге, с которой он свернул утром.

— Что же, раз уж попал в другое время, и война уже закончилась — нужно, все же, идти к людям и пытаться объяснить, кто я и откуда. Покажу документы, форму. Сначала, конечно не поверят. Уж больно история будет нереальная. Но, что есть, то есть — лучшего не придумать. Да и, похоже, за семьдесят с лишним лет, люди не слишком изменились. Вон, тот парень, с которым разговаривал на поле, особо мне и не удивился. Хотя, я, для него, как для меня, был бы — участник Крымской войны. Ну, где-то так по времени и выходит. Вот, смог бы я поверить встреченному человеку, что он, например, матрос, защищавший Севастополь вместе с адмиралом Нахимовым? Не знаю. Одежду можно сшить, документы подделать. А танк? Здесь, конечно уже другие машины, наверняка гораздо мощнее, чем мой БТ-2. Так, что, это тоже доказательство. Откуда, бы, я мог такую машину добыть? Тут, такие, наверно только на картинках или в музеях остались, как парусные корабли времен адмирала Нахимова, — так думал Степан, пока разворачивал танк на поляне и выезжал на дорогу. — Значит, решено. Еду к тем ребятам, что работают в деревне. То есть, на месте, где деревня была.

Рявкнув мотором, танк покатил по дороге. Через открытую верхнюю створку люка механика-водителя Степан глядел на проплывающий по сторонам осенний лес, и думал о том, что лес и семьдесят лет спустя, ничем не отличается от леса осени сорок первого года. Наверное, и еще через сто лет, все так же осенью будут качаться под дождем полуоблетевшие березы и желтая листва будет усыпать землю…

…Черт! Что это? Стоп! Рванув оба рычага назад, Паничкин попытался быстро остановить танк. Из кювета, на дорогу покачиваясь, выбиралась несуразная фигура в драных лохмотьях. Что-то знакомое показалось Степану в этой фигуре. Но, думать об этом было некогда, так как инерция движения накатывала машину на странное существо и только чудо позволило Паничкину проскочить между ним и глубоким кюветом. Пробороздив, узкими шинами катков, рыхлый грунт обочины танк, наконец, остановился. Не глуша двигателя, Степан выскочил через передний люк.

Обежав танк, лейтенант увидел, что фигура, как стрелка компаса за магнитом, повернулась следом за танком, и теперь ковыляла навстречу Степану. Клочья грязной черной ткани свисали во все стороны с фигуры, теперь это уже было ясно, человека. Черты лица его невозможно было разобрать под маской из запекшейся крови и грязи. В правой руке, был зажат какой-то небольшой предмет, который он пытался поднести близко к глазам. Степан бросился к человеку.

— Старшина! Старшина Скрипчук! — Степан пытался схватить старшину за рукав, но тот обогнул его, не глядя, и снова двинулся в сторону танка. Развернувшись, Степан кинулся следом и догнал Скрипчука уже возле танка. Схватил его сзади за плечи, перехватил правую руку с предметом, на который пытался смотреть старшина. — Иван Семенович, вы меня слышите?! Семеныч, ответь! — проорал Паничкин почти в ухо старшины. Кричать приходилось громко, так как они остановились прямо возле кормы танка, и гул работающего двигателя надежно заглушал любые другие звуки. Пробитый глушитель добавлял свои ноты в железную какофонию мотора, вдобавок обдавая людей едкими струями горячего выхлопа из дырявого корпуса. — Семеныч! — не дождавшись ответа, Степан выкрутил из руки старшины, то, что тот так крепко сжимал в кулаке. Старшина сделал еще пару шагов, волоча за собой лейтенанта, и промычав что-то неразборчивое, неожиданно весь обмяк и начал валиться назад. Паничкин судорожно обхватил, ставшее вдруг таким тяжелым и неуклюжим тело, и попытался затормозить падение, чтобы осторожно опустить старшину на землю, но это ему не удалось. Вес тела Скрипчука потянул лейтенанта вниз и Степан свалился возле катков танка, прямо лицом к лицу со старшиной…

…Содрогаясь от рвотного рефлекса, Паничкин пытался отползти от старшины. Лицо Скрипчука было, под засохшей коростой крови и грязи, обтянуто какой-то розовой пульсирующей пленкой, которая при падении потрескалась и теперь сочилась сукровицей и гноем. Из черного провала рта с обломками зубов, при дыхании выдувались кровавые пузыри. Уцелевший глаз был налит кровью и скрывался в опухшей глазнице.

Кое-как отодвинувшись в сторону, Паничкин поднялся на ноги. Разжав кулак, Степан посмотрел, на предмет, отобранный у старшины. На грязной ладони лежали наградные карманные часы Скрипчука в серебряном корпусе. Надпись "За отличное вождение танка", на крышке, подтверждала это. Автоматически сунув часы в нагрудный карман гимнастерки, Степан снова нагнулся к старшине. Видимо, от сотрясения при падении, к старшине частично вернулось сознание, и тот вслепую водил руками вокруг себя, что-то пытаясь найти. Пересиливая себя и стараясь не смотреть в лицо, Степан подхватил старшину под плечи и попытался оттащить тяжелое тело в сторону от, продолжающего греметь и коптить, танка. С трудом, но это удалось сделать. — Все нормально, Семеныч. Сейчас, я тебя перевяжу. Еще немного. — дотащив старшину до обочины дороги, Степан стал укладывать Скрипчука по удобнее, на более-менее ровном и сухом месте. Видимо, услышав его голос, старшина несколько успокоился и перестал шарить вокруг себя руками. Какое-то вопросительное бульканье, донеслось из его окровавленного рта. — Да, да, Семеныч! Это я — Паничкин! — Степан обрадовался, что Скрипчук все же в сознании. Тот опять пробулькал что-то неразборчивое. — Что? — Паничкин придвинулся поближе к лицу старшины, пытаясь понять, что он хочет сказать.

— Какхой сейтшас гоод? — выговаривал Скрипчук, тяжело втягивая в легкие холодный осенний воздух…

— Две тысячи четырнадцатый год — автоматически ответил Степан и поразился, с какой силой дернулся старшина, пытаясь встать. — Лежи, Семеныч, не вставай. Сначала перевязка, потом разговаривать будешь. Успеем еще поговорить, время есть.

Не переставая говорить, Паничкин метнулся к открытому люку танка. Попытался нашарить пакет первой помощи в бортовой сумке. Чертыхнувшись, щелкнул выключателем зажигания на приборном щитке. Двигатель, по инерции, сделал еще несколько оборотов, лязгнул поршневыми пальцами и заглох. Степан, наконец, достал индпакет, прихватил флягу с водой и, подумав, захватил с собой вещмешок старшины. Вернувшись к раненому, лейтенант подложил под голову Скрипчука вещмешок и попытался вспомнить, что говорил санинструктор по поводу ранений в голову. Вспоминалось плохо. Тогда, на занятиях, как-то не думалось всерьез, что придется вытаскивать из подбитой машины раненого товарища и останавливать хлещущую кровь.