Чтение онлайн

Семья Касима собирается в комнате. Жена, невысокая женщина в длинном платье, её лицо скрыто полупрозрачным платком. Сыновья, двое, лет двадцати пяти и пятнадцати, смотрят на нас с интересом, но без страха. Маленькая девочка, лет пяти, выглядывает из-за маминого подола.

— У нас есть раненый, — объясняю я, показывая на Пашу. — Нужен врач.

Касим кивает жене, та быстро уходит и возвращается с кувшинами воды и лепёшками. Вода холодная, хлеб мягкий. Приносит сыра.

Впервые за последние три дня едим вдоволь и вкусно.

На мгновение забываем, зачем здесь.

— Врачей нет, — произносит Касим. — Но у нас есть Насима. Она лечит травами. Хотите, позовём?

— Зовите, — говорю я.

Насима приходит быстро — худенькая женщина с морщинистым лицом, вся закутанная, с мешочком трав за спиной. Она осматривает Панина, хмурится, пробует пальцами его рану.

— Ему плохо, — заявляет она. — Если не доставите к врачу — он умрёт.

У меня холодеет внутри. Панин сжимает зубы, глаза блестят. Я разворачиваюсь к Касиму.

— Ты старейшина кишлака?

Касим слегка кивает.

— Да — я. Что нужно?

— Транспорт, — говорю. — Любая машина, осёл, верблюд — что угодно. Нам нужно добраться до своей части.

Касим молчит, оценивает.

За окном тени сгущаются, вечер близок.

— Это опасно, — говорит он наконец. — В округе ходят моджахеды.

Слова тяжелые, но справедливые.

Я понимаю его.

Но Панин стонет за спиной, и это стон человека, который уже близок к краю.

— Нам очень нужно, — добавляю я. — Видишь, он уже близок к смерти. Мы не можем медлить.

Касим долго смотрит на меня, затем кивает.

— Я поговорю с людьми.

Касим уходит, а я остаюсь с мыслью, что договориться будет непросто. Чувство, будто что-то недосказано, давит.

Вечерний ветер приносит с собой звуки, которых не должно быть — далёкие выстрелы.

Может оставить здесь Пашку? Переодеть его в одежду местных — широкие штаны, длинную рубаху. И выдвигаться из кишлака. Добраться до своих, а затем уже вернутся за ним.

Мои мысли прервал Касим.

— Иди к Фердоусу. Его дом вон там! — показывает мне на другой конец кишлака. — Он тебя ждёт, поговоришь с ним.

Выхожу из дома с тревожным чувством. Касим меня посылает, но ничего не говорит конкретно.

Иду по кишлаку, из окон выглядываю местные, но как ни странно, никто не боится. А ребятня машет мне — солдату в камуфляже.

Оглядываюсь по сторонам.

Над горами нависает медно-серое небо. Пыль въедается в кожу, оружие кажется продолжением руки — только так и можно выжить здесь, в этой каменной ловушке.

Кишлак выглядит тихо. Чересчур тихо.

А вот я и дошел. Навстречу мне выходит афганец — высокий, худой, с глубокими складками вокруг глаз. Он поднимает руки в знак мира, его лицо словно выточено из старого дерева.

— Меня зовут Фердоус, — говорит он, медленно, словно каждое слово — это шаг по минному полю. — Транспорта у нас нет. Но есть старая рация.

— Где она? — коротко спрашиваю.

Вокруг слишком много темных углов и подозрительно молчаливых людей.

Фердоус ведет меня к рации — потрепанной, видавшей лучшие времена, но всё ещё рабочей. Я беру её, проверяю настройки, выхожу во двор, где чуть безопаснее. Настраиваю частоты, отползаю в угол двора под укрытию и начинаю передавать.

— Первый! Первый! Я Беркут. Как слышно? — Говорю четко, но внутри всё кипит, ответа нет.

Повторяю снова и снова, глушу собственное раздражение.

Наконец, отзываются.

— Беркут! Я Первый. Как понял?

Слава богу. Теперь каждое слово — на вес золота.

— Попали в засаду. Один раненый, Павел Панов, — докладываю, стараясь говорить быстро, но чётко. — Срочно нужна эвакуация. Координаты передаю… три… восемь… шесть…

— Принято, Беркут. Ждите на месте. Скоро вас заберём.

Рация затихает. Время будто растягивается в бесконечность.

Минуты давят, как неподъемный груз. В доме нашлась белая ткань для рубашек, мы порвали ее на бинты, Насима обработала рану, и мы перевязали лейтенанта.

— Пульс есть, — проверил Колесников, пощупав запястье.

Насима прикладывает маленькое зеркало к губам Панина, и оно потеет, заволакивается легким туманом.

Панин дышит. Местная лекарь выдохнула. Мы тоже. Но он прямо горит — температура.

Жаропонижающие из наших аптечек выгребли еще в первом кишлаке моджахеды.

Поэтому раненному на лоб постоянно кладем смоченные в холодной воде полотенца.

Не знаю, помогает ли, но бездействие смерти подобно.

Пашка то ли дремлет, то ли без сознания. Не разобрать.

Ждать тягостно. Для Панина время идет на минуты, и это очевидно.

Все мысли о вертолёте.

О том, чтобы успеть.

Спустя час слышим шум винтов.

Вертушка появляется над хребтом, как железный ангел. Земля под ногами начинает вибрировать. Пашку аккуратно поднимаем и тащим к бортовому люку. Он стонет, кровь просачивается сквозь повязку.

— Потерпи, брат. Ещё чуть-чуть, — говорю, хотя сам не уверен, кого пытаюсь успокоить — его или себя.

Мы грузимся быстро, уже натренированные. Санитары принимают Пашку, укладывают на носилки.

Сашка, взбодрился, не может удержаться.

— Беркут, ты это, скажи Горелому, что он мне бутылку должен. Я ему говорил, что мы вернёмся.

Вертолёт рвёт воздух, поднимается над ущельем. Я смотрю вниз, где остаются камни и кишлак. Что-то внутри меня будто отрывается вместе с этими видами.

Мы выжили, но это не победа. Но спаслись — живы. Сейчас главное это.

Вспоминать плен не хочется. Это худшее, что может быть для бойца…

Неожиданно вертолёт начинает трясти.

Мать твою! Нас засекли.

Вертушку начинают мощно обстреливать снизу из гранатомётов.

Гул лопастей Ми-8 нарастает, заглушая все вокруг. Вертолет плавно набирает высоту, оставляя за собой пыльную посадочную площадку, окруженную горами и редкими деревьями. Внутри тесно, солдаты переглядываются, кто-то сжимает автомат, другие нервно смеются. На полу на носилках лежит раненный лейтенант Панов. Внизу всё ещё мелькают крыши деревни.

И раздается этот первый хлопок — характерный треск пулеметной очереди с земли.