Чтение онлайн

Книга с самого начала причиняла немалое беспокойство.

«Я начал вчера вечером мой роман, – сообщал он своей возлюбленной и многолетнему корреспонденту Луизе Коле [24] . – Предвижу теперь трудности стиля, они пугают меня. Не такое простое дело – быть простым» [25] .

Чтобы полностью сосредоточиться на этой задаче, Флобер вскоре завел ритуал, который позволял ему писать по несколько часов еженощно (днем его отвлекал малейший шум), выполняя при этом элементарные семейные обязанности. (В Круассе, помимо писателя и обожавшей его матери, жила не по годам умненькая племянница Флобера Каролин и часто бывал дядя.)

Флобер просыпался в десять часов утра и звонил, вызывая слугу, который приносил ему газеты, письма, стакан холодной воды и уже набитую трубку. Звонок служил также сигналом для родственников: с этого момента они переставали ходить на цыпочках и переговариваться шепотом из страха разбудить писателя. Вскрыв письма, выпив воды и выпустив несколько колечек из трубки, Флобер стучал кулаком в стену – по этому сигналу к нему являлась мать и садилась на кровать подле сына задушевно поболтать, пока тот не надумает встать. Утренний туалет Флобера, включавший в себя чрезвычайно горячую ванну и применение бальзама от выпадения волос, завершался к 11.00, и в этот час Гюстав присоединялся к родным в столовой за трапезой, которая для него служила одновременно и завтраком, и обедом.

Работать на полный желудок он не любил, а потому довольствовался легким угощением, в основном яйцами, овощами, сыром, фруктами и чашкой холодного шоколада. Затем все вместе отправлялись на прогулку: обычно поднимались на холм позади дома, откуда открывался вид на Сену, и там, под сенью каштанов, болтали, сплетничали и спорили, а курильщики курили.

В час Флобер приступал к занятиям с Каролин. Уроки проходили в его кабинете, в просторном помещении, где имелся диван и ломившиеся от книг стеллажи, а на полу лежала шкура белого медведя. Английскому языку девочку учила гувернантка, так что Флобер ограничивался преподаванием истории и географии и относился к этой своей обязанности чрезвычайно добросовестно. Урок длился час, затем Флобер отпускал девочку и усаживался в высокое кресло перед большим круглым столом. В этой позе он работал – по большей части читал, а не писал – до ужина, то есть до 19.00. На этот раз он кушал с большим аппетитом, а затем беседовал с матушкой до девяти или десяти часов вечера, когда та укладывалась спать. Тут-то и начиналась работа. Склонившись над столом в тиши ночи, когда весь дом спал, «отшельник Круассе» в муках создавал новый стиль прозы, освобожденный от всяческих ненужных украшений и от избыточных эмоций во имя взыскательного реализма и точного выбора слов. Эта работа, мучительный поиск каждой фразы и даже каждого слова, оказалась почти непереносимой нагрузкой.

Он часто жаловался, что слишком медленно продвигается вперед. «“Бовари” не идет. За неделю – две страницы! Есть с чего набить себе морду от отчаяния» [27] .

И все же постепенно страницы накапливались. По воскресеньям заглядывал его друг Луи Булье [28] , и Флобер читал ему то, что успевал написать за неделю. Они вместе разбирали каждую фразу десятки, сотни раз, пока не находили единственно верный вариант. Советы Булье и его поддержка укрепляли ослабевшую уверенность писателя и помогали ему справиться с нервами, так что хватало сил еще на семь дней медленной, мучительной работы. Такая монотонная повседневная борьба продолжалась с незначительными перерывами до июня 1856-го, когда после без малого пяти лет страданий Флобер отправил наконец рукопись своему издателю. И все же, как ни мучителен был процесс, во многих отношениях именно такая жизнь являлась для Флобера идеальной.

«В конце концов, – писал он годы спустя, – работа – наилучший способ ускользнуть от жизни».

[29]

Тулуз-Лотрек лучше всего работал по ночам, делая зарисовки в кабаре или расставляя мольберт в борделе. Образы ночной жизни в Париже рубежа веков принесли ему славу, но подорвали здоровье: он много пил и мало спал. После ночи пьянства и рисования он поднимался спозаранку и принимался печатать литографии, затем шел обедать в кафе и запивал каждое блюдо изрядным количеством вина. Возвратившись в студию, он ложился подремать, чтобы прошло опьянение, а затем рисовал до вечера, когда наступала пора аперитива. Гостям Тулуз-Лотрек предлагал свои достославные коктейли – художник обожал американские смешанные напитки, которые во Франции в ту пору были еще новинкой, – причем он изобретал собственные смеси, ориентируясь не на вкус, а на яркое сочетание цветов, да чтоб напиток вышел покрепче. Аперитивы служили лишь вступлением к ужину с обильными возлияниями и к очередной пьяной ночи.

«К 40 годам я выжгу себя дотла», – говорил Тулуз-Лотрек приятелю, но слегка не рассчитал: скончался в 36 лет.

[30]

Томас Манн неизменно просыпался к восьми утра. Он пил кофе вместе с женой, принимал ванну и одевался. В 8.30 он завтракал, опять-таки в обществе жены, а в девять часов Манн закрывал за собой дверь кабинета, скрываясь от членов семьи, гостей и телефонных звонков. Детям строжайше запрещалось шуметь с девяти утра и до полудня, в основные часы работы писателя. В эти часы, пока его ум был свеж и бодр, Манн прилагал все усилия к тому, чтобы успеть полностью сделать работу. «Каждый абзац – приключение, каждый эпитет дается усилием воли», – писал он. Все, что он не успевал перенести на бумагу до полудня, оставалось на следующий день, так что он принуждал себя «сжать зубы и делать по одному шажку за раз».

Покончив с утренним уроком, Манн у себя же в кабинете обедал и наслаждался первой за день сигарой. Он курил за работой, однако позволял себе ровно двенадцать сигарет и две сигары в день. Затем он усаживался на диван и до четырех читал газеты, журналы и книги, а затем укладывался в постель часок подремать. В этот священный час детям опять-таки запрещалось шуметь. В пять Манн пил чай вместе со всей семьей, а затем писал письма, рецензии и статьи для газет – эту работу не страшно было прервать ради телефонного звонка или гостя – а перед ужином, который накрывали в 19.30 или в 20.00, выходил на прогулку. Иногда за ужином принимали гостей, а если гостей не было, Манн с женой проводили вечер, читая и слушая граммофонные пластинки. В полночь они расходились по раздельным спальням.

Маркс приехал в Лондон в качестве политического изгнанника в 1849 г. и собирался пробыть в английской столице от силы несколько месяцев, а вместо этого оставался там безвыездно вплоть до своей смерти в 1883-м. Первые годы в Лондоне были омрачены жестокой нуждой и личной трагедией: семья жила в такой скудости, что к 1855 г. умерли трое из шестерых детей. Повседневные привычки Маркса описывает Исайя Берлин [31] :

К 1858-му Маркс уже несколько лет провел над «Капиталом», многотомным трудом по политической экономике, которому будет посвящена вся его жизнь. Он никогда не работал на жалованье. «Я должен стремиться к своей цели, и будь что будет. Не позволю буржуазному обществу превратить меня в машину для зарабатывания денег», – писал он в 1859 г. (На самом деле он пытался получить работу на железной дороге, но неразборчивый почерк оказался непреодолимым препятствием.) Содержал Маркса его друг и сотрудник Фридрих Энгельс, запуская руку в кассу текстильного завода своего отца, и любые суммы Маркс, неэкономный экономист, тут же просаживал. «Никому еще не доводилось писать о деньгах, до такой степени в них нуждаясь», – замечал он.

Геморрой его тем временем развился настолько, что, по словам биографа, Маркс «не мог ни сидеть, ни ходить, ни стоять распрямившись». Двадцать лет ежедневных страданий понадобились для того, чтобы создать первый том «Капитала», и автор умер, так и не завершив третий том. Жалел он только об одном. «Вы знаете, что я посвятил всю свою жизнь революционной борьбе, – писал он другому политическому деятелю в 1866 г. – Об этом я не жалею, напротив: начни я жизнь с начала, я бы делал все то же. Но я бы не женился. И насколько это в моей власти, я постараюсь уберечь свою дочь от рифов, на которых разбилась судьба ее матери».