Чтение онлайн

«Не могу себе представить благополучной жизни без работы», – писал Фрейд другу в 1910 г. Предоставив домоводство своей супруге Марте – она подбирала Фрейду одежду вплоть до носовых платков и даже выдавливала пасту на зубную щетку, – основатель теории психоанализа получил возможность посвятить всю свою долгую жизнь одной страсти: работе.

К семи утра он уже был на ногах, съедал завтрак и ненадолго отдавал себя в руки цирюльнику – тот являлся ежедневно подровнять доктору Фрейду бороду. С 8.00 до полудня Фрейд принимал пациентов. Ровно в час подавали обед, основную еду дня. Гурманом Фрейд не был, его не радовали цыплята и вино, ему подавай простую и плотную пищу средних классов, вареную или жареную говядину, однако ел он с удовольствием, в сосредоточенном молчании. Хотя Фрейд был гостеприимен, порой за обедом он так глубоко уходил в свои мысли, что его нерушимое молчание смущало гостей, пытавшихся как-то поддержать разговор с другими членами семьи. После обеда Фрейд отправлялся на прогулку по Рингштрассе. Но и прогулка не была ленивой и праздной; сын Фрейда Мартин вспоминал: «Отец шагал с поразительной скоростью». По пути он частенько покупал сигары, заглядывал к издателю, чтобы занести ему рукопись или забрать корректуру. В 15.00 часа начинались консультации, потом снова прием пациентов, затягивавшийся порой до девяти вечера. Затем семья ужинала, и Фрейд играл в карты со свояченицей или выходил на прогулку в сопровождении жены или дочери, иногда заглядывал в кафе, чтобы прочесть газету. Остаток вечера проходил в кабинете: Фрейд читал, писал и редактировал журнал по психоанализу как минимум до часа ночи.

Эти долгие рабочие дни смягчались двумя поблажками: во-первых, Фрейд непрерывно курил сигары, истребляя по два десятка в день с тех пор, как ему исполнилось двадцать с небольшим лет и почти до самой смерти, не прислушиваясь ни к советам врачей, ни к тяжелым болезням, которые одолели его в последние годы жизни. (Семнадцатилетнему племяннику, отказавшемуся от сигареты, Фрейд наставительно сказал: «Мой мальчик, курение – одно из величайших и притом дешевых удовольствий в этой жизни, и если ты решил отказаться от курения, мне тебя жаль».) Не менее важны были и ежегодные трехмесячные каникулы, которые семья проводила на курорте или в отеле в горах, гуляя, собирая грибы и ягоды, занимаясь рыбалкой.

В 1922 г. Карл Юнг приобрел участок земли подле маленькой швейцарской деревушки Боллинген и начал строительство простого двухэтажного дома на берегу озера Цюрих. Лет десять или двенадцать он достраивал и расширял здание, прозванное в итоге Боллингенской башней, добавил к нему парочку башен-флигелей и огородил двор с большим наружным очагом. Но даже с такими усовершенствованиями жилище его оставалось довольно примитивным. Неровный каменный пол не был покрыт ни паркетом, ни коврами. Электричество отсутствовало, не было и телефона. Обогревались дровяными печами, готовили на керосинке, единственным видом освещения были керосиновые же лампы. Воду приносили из озера и кипятили (со временем установили ручной насос). «Если бы человек XVI в. оказался в моем доме, лишь спички и керосиновая лампа явились бы для него новинкой, в остальном он ориентировался бы без труда» [32] , – писал Юнг.

В 1930-х гг. Боллингенская башня служила Юнгу убежищем от города, где он жил жизнью трудоголика, по восемь-девять часов в день принимая пациентов, постоянно читая лекции и проводя семинары. Писал он почти исключительно во время каникул. И хотя у Юнга было множество зависевших от него пациентов, он не стеснялся взять выходной. «Я понял, что человек, который нуждается в отдыхе и продолжает работать вопреки усталости, попросту глуп», – заявлял он.

В Боллингене Юнг поднимался в семь утра, здоровался со сковородками, кастрюлями и горшками и «подолгу возился, готовя завтрак из кофе, хлеба, масла, салями и фруктов», повествует биограф Рональд Хеймен. Два утренних часа он посвящал сосредоточенной работе, а остальное время дня проводил рисуя, медитируя у себя в кабинете, подолгу гуляя в горах, принимая посетителей и отвечая на огромное количество писем, поступавших каждый день. В два или в три часа дня он пил чай, вечером с удовольствием готовил обильный ужин, с аперитивом, или, как он выражался, «закатным». В десять часов вечера он ложился спать.

Хотя ныне Малер славится как один из лучших композиторов рубежа XIX – ХХ вв., при жизни он был более известен как дирижер. Сочинение музыки занимало лишь часть его времени, и симфонии зрелого периода были созданы в пору летних перерывов в насыщенной работе дирижера Венской придворной оперы [34] . Малер проводил лето за летом на вилле в Майерниге, на озере Вертерзее в южной Австрии. Замечательно подробно его привычки описываются в мемуарах жены композитора Альмы (она была 19 годами моложе).

Они познакомились в ноябре 1901 г., четыре месяца спустя поженились и летом вместе поехали на ту же виллу. Альма ждала первого ребенка; Малер привез с собой наброски Пятой симфонии, будущего шедевра, который – от похоронного марша в начале до пронзительно прекрасной Четвертой части, посвященной молодой жене композитора, – тонко передавал оттенки различных чувств.

Но если творчество Малера отражало страстную и бурную внутреннюю жизнь, то его повседневная жизнь на вилле являла прямую этому противоположность. Эта жизнь, как обнаружила Альма, «была полностью избавлена от всего лишнего, почти нечеловечески проста». Композитор просыпался в 6.00 или 6.30, немедленно вызывал звонком кухарку и требовал свой завтрак: свежемолотый кофе с молоком, диетический хлеб, масло и варенье. Все это кухарка доставляла в каменную хижину в лесу, где Малер занимался творчеством (композитор не желал ни с кем говорить и никого видеть, пока не сядет за работу, поэтому из страха нечаянно столкнуться с хозяином кухарка пробиралась к нему по крутой и скользкой тропинке, а не по главной дорожке).

В хижине Малер разжигал спиртовой обогреватель. «Он почти всегда обжигал пальцы, – сообщает Альма, – не по неуклюжести, а из-за мечтательной рассеянности». Грел молоко, пил кофе и завтракал на скамейке возле хижины. После этого он запирался и приступал к работе. С этого момента Альма должна была следить, чтобы, покуда Малер работает, до его беседки не доносилось ни звука. В это время она воздерживалась от игры на пианино и, обходя соседей, сулила им билеты в оперу, если они будут держать своих собак взаперти.

Малер работал до полудня, потом тихонько возвращался домой, переодевался и шел на озеро. Плюхнувшись в воду, он свистом подзывал к себе жену. Выкупавшись, Малер лежал на берегу, обсыхая, а потом вновь бросался в воду, так пять-шесть раз, пока не чувствовал прилив сил и аппетит. Малер предпочитал простую и легкую пищу, тщательно приготовленную и почти неприправленную – «чтобы насытиться, не раздразнив аппетит и не вызвав тяжести в желудке», поясняет Альма, которой это казалось скорее «диетой инвалида».

После обеда Малер выводил Альму на долгую прогулку вдоль берега, изредка останавливаясь, чтобы записать в блокнот несколько нот, отбивая при этом такт карандашом. Иногда работа поглощала его более чем на час, и тогда Альма присаживалась на пень или на траву, не осмеливаясь даже глядеть на супруга. «Если он чувствовал прилив вдохновения, он улыбался мне, – пишет она. – Он знал, что ничто на свете не могло бы доставить мне большую радость».

На самом деле Альма вовсе не так легко принимала свое новое положение – супруги своенравного, привыкшего к одиночеству гения. (До замужества она и сама сочиняла музыку, но Малер заставил ее бросить творчество, заявив, что одного композитора в семье достаточно.) Тогда, в июле, Альма писала в дневнике: «Во мне происходит тяжкая борьба. И как я тоскую по человеку, который думал бы ОБО МНЕ, помог бы мне обрести СЕБЯ. Я превратилась в домохозяйку!»

Малер либо не подозревал о переживаниях своей супруги, либо предпочитал их игнорировать. К осени он завершил вчерне Пятую симфонию и следующие несколько лет каждое лето возвращался все к той же рутине, сочинив в Майерниге Шестую симфонию, а затем Седьмую и Восьмую. Если работа шла успешно, композитор чувствовал себя совершенно счастливым. Он писал своему коллеге: «Вы же знаете: все, чего я хочу от жизни, – сохранить желание работать».

[35]

У Штрауса процесс творчества основывался на строгом методе и был свободен от тревожности и страха. По словам композитора, он производил музыку, словно корова – молоко. Даже осенью 1892 г., когда Штраус перебрался из Германии в более теплый климат, чтобы вылечиться от воспаления легких и затяжного бронхита, он и на новом месте установил нерушимый распорядок дня. Домой он писал из своего египетского отеля: