Чтение онлайн

В толпе озадаченно умолкли. Она сверлила меня ненавидящим взглядом.

— С чего вдруг?

— Я же сказал!

Она покачала головой:

— С чего вдруг такое… милосердие?

— Мы же дрались не до смерти, — напомнил я. — Так, побаловались.

— Дурак, — сказала она со змеиным шипением в голосе. — Я дралась, чтобы тебя убить. Ты мне отвратителен.

— А я в тебя влюблен, — ответил я. — Такой красивый яростный оскал!.. Такое перекошенное личико!.. Эх, нет зеркала, ты бы сама влюбилась в свое кривое отражение.

Она молча сунула кинжалы в ножны, смерила меня еще раз убийственным взглядом и, круто развернувшись, пошла на толпу. Кольцо мгновенно разомкнулось, с ее дороги спешили убраться так торопливо, что один упал и отбежал поспешно на четвереньках.

Я бросил шест одному из зевак, повернулся и пошел за ней под приветственные кличи.

В гостинице она стянула через голову рубашку и отбросила ее на спинку стула. Обнаженная до пояса, она не стала выглядеть менее женственной, ее тугие мышцы скрыты тонким слоем девичьего жира, и хотя почти незаметен, но с ним она просто сильно развитая милая молодая женщина, а вовсе не удалой боец.

Я присвистнул. Плечи и руки покрыты широкими кровоподтеками, одни совсем черные, другие багровые, это значит, что завтра заиграют всеми цветами радуги, постепенно переходя в нездоровую желтизну, она уходит последней.

— Теперь меня всю жизнь будет мучить совесть, — признался я. — Ты победила.

Она посмотрела с недоумением:

— В чем?

— Выдержала, — ответил я. — И показала, какая я в самом деле сволочь. Так бить женщину все-таки не по-мужски.

Она посмотрела внимательно:

— Да? А то, что ни одного кровоподтека на груди, на животе, на лице?

— Ты что? — ужаснулся я. — По сиськам? Да я лучше сам себя по голове вдарю!.. По животу тоже нельзя, а то вдруг родишь потом урода?.. А я хочу, чтоб дети мои были здоровыми и красивыми. По лицу так и вовсе… Хотя на женское в кровоподтеках любоваться можно тоже. Особенно если сам поставил. Гордость, знаешь ли… Уважение к самому себе. Да и другие уважать начнут, они ж все у жен под каблуками.

Она поморщилась:

— Ладно-ладно, не ерничай. Я, когда мы были в Магистратуре, настаивала, чтобы вернуться обратно, но мне велели сопровождать тебя, пока ты не закончишь здесь.

Она выглядит разозленной, я помолчал, давая время самому собраться с мыслями, а ей чуть остыть, сказал примирительно:

— Да, тебе подложили свинью по имени Ричард, но мне гораздо легче с тобой, чем с кем-то еще…

— Почему? — спросила она свирепо.

— Потому что ты, — сказал я, — красивая женщина, а красивым мы готовы подчиняться без всякого протеста в душе и ее отдаленных фибрах. Кроме того, ты отважная, смелая, храбрая, сильная, умелая, обученная, злая, решительная, коварная…

Она прервала:

— Стой, что-то тебя не туда поперло.

— Да, — согласился я, — это сердце начало воспевать тебе хвалу. Но я подумал и пошел тебе навстречу. Иди, отпускаю. Возвращайся на пост, я в магистратуре скажу, что в няньках не нуждаюсь.

Она буркнула:

— Я не нянька, а проводник.

— Обойдусь, — сказал я твердо. — Дорогу переходить не буду, если никто не переходит, по сторонам поглядывать стану. Так что все в порядке, возвращайся. Привет Энгилфиду.

Она помолчала, начала развязывать штаны. Я целомудренно отвернулся, за спиной слышалось тихое шипение, наконец раздался ее враждебный голос:

— Что с тобой?

— Любуюсь природой, — пояснил я. — Такая огромная луна… У нас почему-то поменьше.

— Да? — спросила она. — А может, ты такой стыдливый?

— Стыдливый? — перепросил я. — Нет, такого изысканного извращения за собой не замечал.

— Тогда чего отвернулся?

Я продолжал смотреть в окно, ответил после долгой паузы:

— Понимаешь… не хочу, чтобы меня мучили муки совести. Я так лупил по твоим булочкам, что сейчас сердце болит от сочувствия. Там черным-черно?

— А ты посмотри!

Я замотал головой:

— Нет уж. Так я просто предполагаю, что там не все… идеально, а так увижу.

Она фыркнула:

— Дело твое.

Слышно было, как прошлепали в сторону кровати босые ступни, чуть скрипнуло, я уловил болезненный стон, который тут же оборвался, а то вдруг услышу и злорадно возрадуюсь.

Я сказал себе, что с нею не ложусь только потому, что не хочу выдавать в себе паладина, тот обязательно залечил бы ее кровоподтеки. Хотя могу сдерживать свою мощь при любом прикосновении или объятиях, но тут не смогу, слишком сочувствую, само из меня изойдет и тем самым провалит мою миссию.

Утром, когда я зевал и потягивался на довольно узкой лавке у двери, еще не проснувшись как следует, она поднялась на кровати, сдвинув одеяло до пояса, и смотрела на меня с неподвижным лицом и загадочными глазами.

— Ты почему, — поговорила она медленно, — не перебрался ко мне в постель?

Вопрос трудный, не могу же брякнуть, что не заинтересовала, это оскорбление, все женщины уверены, что только и мечтаем о доступе к их телу.

Я сделал вид, что признаюсь с неохотой:

— Понимаешь, тебя поставили в подчиненное мне положение. А это исключает, ясно?

Она смотрела прямо.

— Нет. Не ясно.

Я сказал, морщась:

— Принуждать — унизительно. Для меня. Такой умница и красавец, ты поняла, о ком я с таким восторгом, должен отбиваться от бабс, а не силой тащить их в постель. А когда женщина у тебя в подчинении, то не поймешь, то ли очарована, то ли подчиняется, скрипя клыками…

Она фыркнула:

— Я уж точно тобой не очарована!

— Я тоже, — ответил я, сказал поспешно, — нет, собой я очарован, еще как очарован, где еще найти такое совершенство, а вот к тебе дышу вполне ровно.

— Вот и хорошо, — сказала она раздраженно. — Одевайся быстрее, пора идти.

Я натягивал штаны, рубаху и сапоги, все это время она сидела на краю кровати и рассматривала меня темными загадочно мерцающими глазами.

— Нежный ты, — сказала она презрительно. — Ни одного шрама! Книжник?

— Книжник, — подтвердил я.

— Драк избегаешь?

— Еще как, — согласился я.

Натянув сапоги, поднялся, перебросил перевязи с луком и мечом через плечи. Она поднялась, кивнула, между нами осталась недосказанное, что нежнотелый я потому, что раны предпочитаю наносить другим, уже проверила.