Чтение онлайн

Но важнее всего, что такое изучение сроднило Юлета с духом эпохи. Перед нами не столько внешний быт далекой старины, сколько помыслы, настроения, особенно страсти и надлежащее выражение их в языке действующих лиц. Перед нами понятные, хотя и столь далекие, товарищи на жизненном пути, ибо это — живые люди; а сам Ричард, Генрих II и Бертран де Борн — настоящие изваяния художника. Это — уже, что называется, поэтическая правда, в которой выражается сила незаурядного таланта, особенно если взять в расчет, что здесь, как и в жизни, психология сплетается с животрепещущим внешним интересом.

Вот сходство Юлета с Кроуфордом. Если тут же мы видим различие между, так сказать, рафаэлевским серафизмом второго и микеланджеловской резкостью и свифтовским юмором первого, то, быть может, тут дело не столько в авторах, сколько в разнице одинаково хорошо понятых эпох: на это намекает нежная поэзия ночных шорохов и невидимых песен, которая окружает наших героев при отплытии из Мессины. И если Кроуфорд поражает нас богатством психологии при описании одной ночи в двух томах, то Юлет изумляет уменьем выдержать основной тон, не растеряться среди обширного сцепления годов и событий, обнимающих всю Европу и Азию и всю феодальную бестолковщину.

С Твэном же Юлета роднит даже внешний прием: кто читал наше введение к «Жанне д’Арк», тот сразу заметит, что Юлет сделал из аббата Мил'o точно то же употребление, какое тот — из сьёра де Конта. У него даже в названиях глав слышится летописный тон; а в посвящении другу он называет свой роман «Летописью об Анжуйце и о благородной даме». Мы готовы бы предположить подражание, если бы не указанное в том же введении общее стремление к этому приему, которое мы считаем естественным венцом новой школы.

С исторической точки зрения мы считаем наш роман почти безукоризненным: по богатству и правдивости содержания он далеко превосходит В. Скотта. В нем не упущено ничего существенного и всё поставлено обдуманно на своем месте, в верном освещении. Роман начинается с 1189 года, когда Ричарду было уже тридцать два года, зато краткий, но художественно веденный рассказ Ричарда Жанне о прошлом выясняет и начало деятельности героя. От этой-то выдержанной историчности роман вышел грубоватым, местами жестоким — мы не советуем читать его тем дон Кихотам романтизма, которые ищут нежной поэзии в средних веках и считают педагогией «нас возвышающий обман».

Что же касается вымысла, то он проведен и выдержан художественно и опять-таки в духе эпохи. Пред нами ужасное самозаклание самого законного и творческого чувства, высшего человеческого наслаждения, как мимолетной награды за вечную горькую участь. Пред нами жестокий плод борьбы между трепещущей соками жизнью и мертвящим мистицизмом средневековья, между голодной личностью и призраком заоблачных мечтаний. Тут щемит сердце от отголосков Данта, из «Ада» которого взят и эпиграф к роману.

Но здесь же ангельская чистота поэзии покрывает грязь исторической прозы в романе. Добровольное подавление могучей страсти могучих, полных жизненных соков натур, мало того, самопроизвольный развод влюбленных мужа и жены, в нем — борьба природного добра с грубостью века, в ней — идеал нравственной силы женщины, побеждающей собственный ад и смиряющей льва, — это ли не шекспировская музыка? Кто не задумается, с содроганием сердца, со слезой на глазах, над той общечеловеческой задачей, которая искусно скрыта здесь под оболочкой причуды, такой естественной в полные чудес средние века? И кто не поверит, что хоть далеко от зверей того времени до нашего утонченного поколения, но их, пожалуй, легче покоряло Святое Древо, чем всё то, что мы не знаем, как назвать — сознанием долга, голосом совести или велением рассудка?.. Да, Чудный Пояс — чудная мысль, за переживание которой хочется от души поблагодарить далекого от нас автора.

Спасибо ему и за то, что он знакомит нас с перлами поэзии трубадуров. Но тут наша признательность должна быть разделена между иностранным автором и отечественными знатоками средневековой поэзии.

С.-Петербург, 15 июня 1902 года.

А. Трачевский

Мне [3] нравится описание леопардов, сделанное этим почтенным человеком [4] , и, по мне, оно может пригодиться нам гораздо больше, чем вы думаете. Мил'o был картезианец [5] , настоятель монастыря Сосновской Божьей Матери близ Пуатье [6] . Он отличался тем, что по гроб жизни был другом такого человека, который дружил лишь с весьма немногими. Про него можно сказать наверно, что вообще он знал о леопардах столько же, сколько и всякий другой в его время и в его стране, но личные его познания были более основательны.

"У вас в книгах, — говорит он, — пишется, что Леопард — отпрыск Львицы и Парда; и, если допустить, что реалисты [7] хоть сколько-нибудь правы, то уже самое его название устанавливает этот факт. Но мне кажется, что его скорее следовало бы назвать Леолуп, то есть рожденный волчицей от льва, ибо в нем живут два естества, две породы. Такова природа леопарда: это — пятнистый зверь, в котором живут две души, — одна мрачная, другая светлая. Он сам черен и золотист, увертлив и силен — словом, кошка и собака. Голод гонит собаку на охоту: и с леопардом то же. Страсть подстрекает кошку: и с леопардом то же. Кошка самостоятельна, и леопард тоже. Собака ещё повинуется малейшему кивку человека: леопард точно также может повиноваться человеку. У леопарда такая же мягкая шерсть, как у кошки. Ему тоже нравится, чтобы его гладили, но, при случае, он, как и кошка, способен оцарапать своего друга. Теперь ещё вот что. Его неустрашимость, опять-таки, чисто собачья: он не знает страха идет прямо к цели, и его от неё не отвлечь, но он злопамятен. Благодаря своим кошачьим свойствам, он осторожен и предусмотрителен, падок на лукавство и измену, не слушается советов и держится своего мнения. Словом, леопард — животное своенравное".

Это любопытно и, пожалуй, верно. Но смотрите, что он говорит дальше:

"Я знал человека: то был мой дорогой господин, великий король. Он к гербу Англии прибавил леопардов. Это было ему более к лицу, чем его отцу: он сам больше походил на это изображение. О нем-то я и собираюсь начать свое повествование — о том великом муже, в котором боролись два разных естества, как в двух совершенно разных людях, и о котором спорили две различные судьбы. Ему пели хвалебные гимны и его же презирали, его ненавидели и любили; он сам являлся то расточителем, то скрягой, то королем, то нищим, то рабом, то свободным, то богом, то простым смертным. О нем-то — о короле Ричарде Да-и-Нет [8] , которого так прозвали (а потом перестали прозывать) — и пойдет моя речь".

Так-то издалека, с большим мудрствованием и с немалым разглагольствованием, Мил'o начинает плести канву своего рассказа. Как видите, он подвержен слабостям своего возраста и потому считает долгом «начинать с начала». Не таков наш обычай. Позади нас немало времени, мы сознаем, что свет богат жизнью, и можем поручиться, что уже много переварено нами. Мил'o, конечно, имеет свои заслуги, как всякий правдивый летописец. Он хорош сам по себе, да и недурная приправа к тому, чем вас, читатель, будут потчевать. Впрочем, так как мы имеем дело с королем Ричардом, то можете запускать руку в сумку аббата лишь за десертом, а обед предоставьте уж приготовить мне.

Я намерен рассказать, как Ричард, граф Пуату [9] , мчался напролет целую душную ночь, чтобы повидаться с Жанной Сен-Поль [10] в последний раз. Это свидание было назначено самой леди; он же ехал в своем самом горячем Нет, не заботясь о том, будет ли то в первый или последний раз — лишь бы только опять её узреть. Для отпущения якобы грехов своего господина, в сущности же, как он сам думал, чтобы рассчитаться с собственными грешками, ему сопутствовал аббат Мил'o — если можно назвать спутником человека, который отстает от своего доброго товарища в кромешной тьме ярдов на сто.