Ричард Львиное Сердце
Шрифт:
— Дорогая! — говорил он. — Мой отец, король, подступает с войском, чтобы «загнать в постель» (женить) своего сына, графа. Но вот у его сына, у графа, хорошая постель, в которую он сейчас и ляжет. Однако это — не постель короля, его отца. Та, как тебе известно, французского изготовления, а не прочного нормандского или анжуйского; она не побывала в английских туманах. Клянусь святым Маклу [15] и всеми чудесами, которые он совершил! Я был бы плохой нормандец и ещё худший анжуец, и совсем не англичанин, если б любил французов!
15
Маклу, или Мало, был епископом в древней Арморике (Бретани), именно в поселке Алете, в углублении залива, у восточной границы. Он принадлежал к знатному роду, но посвятил себя церкви: вместе с пустынником Аароном он крестил язычников-кельтов до самой своей смерти (565 г.). Вскоре Маклу был признан святым; и в память его близ Алеты построили городок, назвав его Сен-Мало. Сен-Мало, обладающий крепостью, хорошо защищен от приливов, которые местами достигают трех саженей высоты.
Он попытался притянуть к себе Жанну, но она отстранилась от него и, облокотившись на свои колени, подперла подбородок рукой. Печально смотрела она на дрова, которые уже начинали белеть по мере того, как пепельный оттенок брал верх над огненно-красным.
— Повелитель мой не любит французов, — заметила Жанна. — Но он любит честных и доблестных людей. Он — сын короля и любит своего отца.
— Клянусь спасением души, не люблю его! — уверял её Ричард чистосердечно. Затем он обхватил её вокруг пояса и заставил всем телом повернуться к нему. Долго осыпал он её поцелуями и, наконец, заговорил более серьезно:
— Жанна! Всю эту ночь, удушливую ночь, там, в кустарниках, я думал об одном только выражении: «отправляясь к ней, я стремлюсь к лучшему в моей жизни». К лучшему?.. Да, ты для меня — всё на свете! Если я ещё сохранил свою честь, кому, как не тебе, я этим обязан? Разве мужчина должен непременно обращаться с женщинами, как с собаками? Поиграв с ними от нечего делать, швырнуть им кость под стол, а потом вытолкнуть за дверь? Дитя! Ты лучше знаешь меня. Что? Что? — вскричал он, высоко закинув голову. — Разве мужчина не волен сам выбирать себе жену?
— Нет! — сказала Жанна, которая была готова к ответу. — Нет, пока сам народ будет избирать себе короля.
— Бог избирает королей: по крайней мере, мы так верим.
— Значит, Бог должен указать и жену, — возразила Жанна, пытаясь освободиться от его объятий. Но она знала, что это не удастся ей, и тихо, кротко принялась рассуждать с ним.
— Король, отец твой, уж стар, а старики любят настаивать на своем.
— Бог его знает! Он и стар, и горяч, и равнодушно делает всякое зло, — сказал молодой графой поцеловал Жанну. — Суди сама, милая моя. Нас было четверо — брат Генрих, я, Джеффри и Джон. Он расправлялся с нами по-свойски, сегодня — лаской, завтра — таской, лишь бы заставить нас плясать под свою дудку. Хороший способ, и применялся он опытной рукой. Что же вышло?.. Я расскажу тебе сейчас, какую службу сослужила эта дудка своему господину. Генрих платил лаской за ласку: и это находили прекрасным. Но разве нельзя таской отплатить за таску? Он подумал, что можно; и за это поплатился жизнью… Упокой его, Господи! В Генрихе было много сердечной простоты. Мне вовсе не досталось ласки. Но к чему же было получать мне таску? По-моему, для этого не было достаточных причин. Но всё-таки я принимал всё, что получал. Если я кричал, то потому, что мне попадало более безвинно, чем прочим… Ну, будет обо мне! Джеффри, насколько мне кажется, был негодяй. Пусть ему Бог поможет, если сможет: он тоже на том свете. От отца он принимал ласку, но платил за неё таской: за то и поплатился. Он был пес нечистой породы: в нем было немало дьявольского. Он сам загрыз себя и умер, огрызаясь. Остается Джон, последний. Мне бы хотелось говорить о нем рассудительно, спокойно. Но это — такой тихоня: ему достается только ласка! Это несправедливо и, с его стороны, нечестно. Ему следовало бы хоть немножко попробовать таски, чтобы мы могли судить, какова его храбрость. Вот тебе, Жанночка, и вся наша жалкая четверка!.. Один из коней выбрался было на гору, да сердце надорвалось. Другой лягал своих сотоварищей по запряжке, шумел, разыгрывал из себя лошадь с норовом — и сломал себе спину. Третий, бедняга Ричард, ходит в хомуте и получает удары бича. А четвертый, милый мальчик Джон, на свободе ворочает шейкой, и его же ласкают, приговаривая: «Так и надо, мальчик, так и надо!» А тут ещё красотка Жанна, что шепчет прямо в ухо бедному рабочему коню: «Добрый мой Ричард! Ступай себе в стойло, только не здесь! Устройся с сестрицей короля Франции!» Ха-ха-ха! — засмеялся Ричард. — Что это за речи в устах нареченной невесты?
Он ущипнул её за щеку и весело взглянул на неё, торжествуя победу своего красноречия. Опасно было вызывать в нем дьявола: Жанна не посмела даже оглянуться на него. Убедительно и медленно она ответила:
— Да, Ричард! Да, мой король! Так уж подобает, чтобы король брал за себя сестру короля, а Жанна пусть себе идет в свой хлев. Орлам не пристало гнездиться с сычами.
В ответ он обхватил её всю и прижал к своей груди.
— Никогда в жизни! Никогда! — клялся он, подняв голову к небу. — Как верно то, что Бог жив и царствует над нами, так верно, что ты будешь жить и царствовать, о моя королева, о моя роза Пикардии [16] .
16
Пикардия— старинная провинция Северной Франции, между Ла-Маншем, Фландрией, Шампанью и Нормандией. Страна плоская, однообразная, влажная, она и теперь славится своими пашнями и лугами. Жители её уже напоминают не столько французов, сколько дородных и спокойных фламандцев: Жанна — верный тип пикардийской belle-femme. В средние века графство Пикардия из-за своего географического положения переходило из рук в руки: сначала оно принадлежало графам фландрским, потом герцогам бургундским; в 1477 году окончательно присоединено к Франции. Столицей Пикардии был Амьен. Он уже в средние века славился своей торговлей и промышленностью.
В тот вечер она больше не пыталась разубеждать Ричарда: она боялась, что это ещё больше обострит его страсть и заставит героя прибегнуть к крутым мерам, лишь бы поставить на своем.
Сторожевые огни в городе Лювье дрожали и рассеивались к северу. В Темной Башне не пришлось зажигать свечей.
На другой день они проснулись с зарей. Ветер развеял сонмы туч. Чистое желтое небо стояло, словно огненное, но холодное море. Наступало начало бабьего лета для едва пробудившегося солнца, для поредевшего тумана, который тянулся над болотом, для росистых, вновь оживленных цветов, для воздушной синевы и для жнецов, в которых загорались вновь надежды. В то время, как юный граф Евстахий ещё сладко похрапывал в своей постели, а Мил'o был занят своим Sursum Corda [17] , Ричард взял Жанну за руку:
17
Sиrsum сorda. — "Гор'e сердц'a, выше сердца" — Это слова, которыми у католиков священник начинает свою префацию, или прелюдию к славословию, сопровождающему освящение Св. Даров. Их относят к «Плачу» Иеремии, где сказано (III, 41): «Возьмем сердце наше и руки к Богу на небесах».
— Пойдем со мной, моя любовь! Целый Божий день у нас впереди, и целое пустое королевство для прогулок. Пойдем, роза моя алая. Я посажу тебя в цветы.
Что могла сделать Жанна? Только одно — глубже уйти в свои затаённые думы.
Он повел её в поле, где цветы давали полный простор песням, и нарвал их побольше, чтобы ими украсить ей голову и грудь. Из колокольчиков, таких же синих, как её чистые глазки, он делал пучочки. Но осень любит покрывать всё желтой краской: и Жанна вся покрылась точно позолотой. На возвышении, словно на троне, сидела она, как он сам посадил её. Но глаза её были опущены, а личико пылало в то время, как он поклонялся ей, как кумиру своей мечты. Вряд ли он рассуждал о будущем, но ей всё ещё чудились дымящиеся огни в Лювье: она знала, что они заставят её трепетать от ужаса опять целую ночь. Несмотря на это, кротость и терпение, неизменная вежливость и смирение ни на минуту не изменяли ей: они, как светлые ручьи, вырывались из её души и сливались в одну реку. Ричард воздавал ей восторженное поклонение.
— Королева Жанна! — восклицал он, крепко обвивая её стан. — Был ли когда в мире человек, благословенный от Господа такой милостью, как я, с тех пор, как Бог сказал: «Се матерь твоя!» А ты ведь для меня всё равно, что мать, о нареченная моя! Да, ты будешь невестой и королевой!
Это было уж чересчур. Жанна положила ему на голову свою ручку и сказала, как бы жалея его за дикий нрав:
— Ричард мой, Ричард Да-и-Нет!..
Это прозвище резануло его слух.
— Никогда не называй меня так! — остановил он её. — Предоставь это Бертрану де Борну [18] : дураку и дурацкие слова!
18
Бертран де Борн— знаменитый трубадур, родившийся около 1140 года в графстве Лимож, умерший в 1215 году в монастыре аббатства Далон. Он особенно славился своими политическими сирвентами, отличавшимися такой заразительной отвагой, что современники приписывали их воздействие на многие войны и междоусобия своего времени. О самом Бертране сохранилась память как о неукротимом воинственном рыцаре, любившем битву ради самой битвы, готовом ради войны поднять брата на брата, восстановить сына против отца и дочь против матери. Нет сомнения, что это-то и побудило Данта поместить его в самых дальних кругах своего Ада: там он бродит обезглавленный, держа в руке, вместо фонаря, свою собственную голову. Впрочем, эта ненасытная страсть к войне и битвам, которая приписывалась ему главным образом на основании его же сирвент, может быть, сильно преувеличена, и страстная воинственность его стихотворений объясняется не столько его личным характером, сколько общепринятым слогом такого рода произведений. Из личной истории Бертрана де Борна известно, что сначала он мирно жил со своим братом Константином в их замке Отафор (Готфор), но потом между братьями вспыхнула вражда. Бертран стал обвинять брата в происках и кознях, которые тот будто бы вел против него, и прогнал его из замка. Константин обратился с жалобой к Ричарду Львиное Сердце, тогда герцогу аквитанскому, а Ричард принял его сторону. Это обстоятельство заставило Бертрана примкнуть к возмутившимся баронам, которые в 1182–1183 годах пытались низвергнуть Ричарда, призвав на помощь младшего брата его Генриха.
Так вмешался Бертран в междоусобную борьбу этих братьев, ожесточенность которой современники приписывали влиянию его сирвент. Это неудачное восстание после смерти Генриха отразилось самым печальным образом на судьбе Бертрана: Ричард, соединившись с королем арагонским, появился под стенами Готфора, и не прошло и недели, как эта, как тогда думали, неприступная крепость была им взята. Овладев замком, Ричард прогнал трубадура и отдал замок брату его Константину. Однако Бертран вскоре сумел заслужить милость Ричарда, как говорят, благодаря своим песням и сирвентам: тот вернул ему замок, который и остался в его роде. Этим и ограничивались, собственно, военные подвиги Бертрана: в современных ему политических событиях он участвовал главным образом своими сирвентами. Талант его был действительно так силен, что ослеплял не только его современников, но и некоторых позднейших критиков, провидевших в нем горячего патриота и глубокого мыслителя. В действительности же это был истинный сын своего времени, стремившийся в битву из страсти к приключениям и видевший в войне не только путь к славе, но и средство обогащения. Почти все его произведения относятся к роду сирвент, хотя есть немало и любовных писем. В них находим полную и яркую картину жизни и отношений его времени, а также отголоски на все политические события, которых он был современником. В своих любовных песнях он воспевал Матильду, сестру Ричарда Львиное Сердце и супругу Генриха Саксонского.
— О, если б я могла! Если б я могла! — думала Жанна и вздыхала.
На глазах её выступали слезы при мысли, как она должна охладить его великодушные порывы и расстроить её собственную славу. Но это всё-таки не отклонило её от дела, которое ей предстояло. А он, полный восторженного возбуждения, принялся петь песню юга; «Al'entrada del temps clair, eya!» [19]
В порыве сердечных ласк, когда волосы их сплетались, когда они приникали друг к другу, трудно было найти между ними большие несходства. Её родной брат Евстахий меньше походил на Жанну по росту, сложению и золотистым волосам, нежели Ричард. Наружность Жанны вы уже знаете, но Ричарда — ещё нет. Хотите знать телесные качества этого сына короля и наследника престола?
19
Эх, настанет погодушка! (фр., прим. ред.)
Коротко сказать, это был высокий молодой человек со свежим и спокойным лицом, с прямым носом, с голубыми глазами, сухощавый, гибкий, проворный. Он был одновременно смел и осторожен, горяч и холоден, как лед, — такое же странное соединение, как эта смесь в нем свойств нормандского пса и анжуйской кошки. Он не подкрадывался исподтишка, но всегда, казалось, был готов к смелому прыжку. Не дикий от природы, он был способен на дикие поступки; не жестокий, он быстро отвечал на оскорбление и не упускал к тому случая. Он был не мошенник и не сумасшедший, но в нем была хитрость первого и отчаянность второго, если только это возможно. Велика была его надменность, но улыбка скрывала её, больше всего проглядывала она в его полусонном взгляде. Пороков у него было много, слабостей — только две: он слишком полагался на свою силу и презирал всех. Не то, чтобы он считал всех подлыми рабами: он просто был уверен, что все люди — дураки. Конечно, большая часть их были дураки, но не все.
На первый взгляд Ричард вызывал восхищение: высокий рост, чудный цвет лица, рыжевато-золотистые волосы, остроконечная бородка, придававшая подбородку кошачье выражение, сжатый рот и холодный сосредоточенный взгляд, гордо поднятая голова и шея, мягкие движения всё в нем напоминало леопарда, но леопарда, когда он охотится. Он каждую минуту был готов ударить врага, но зато готов был и каждую минуту менять свои намерения. Таков был граф Ричард Да-и-Нет, которого любили все женщины, но очень немногие мужчины: мужчины ищут прежде всего доверия, а уж потом — любви; Ричард же ни одной живой душе не доверялся, считая, что никто не достоин его доверия. Женщины более великодушны: они отдаются, не требуя взаимного доверия.