Чтение онлайн

Explicit. [128]

«Эпоха крестовых походов» — такое же определение в исторической науке, как «эпоха переселения народов». Да, это был такой же знаменательный перелом в судьбе человечества, как великое передвижение племен, происходившее веков за семь до него. Но значение этих двух переворотов различно, отчасти даже противоположно. Переселение народов было движением человечества с востока на запад, крестовые походы — наоборот. Там варвары-язычники сталкивались с настоящей античной цивилизацией, здесь — полуобразованные христиане прикоснулись к переработке этой цивилизации в виде арабской и византийской культуры. Переселение народов было вызвано исключительно экономикой, исканием «новых мест» со стороны расплодившихся кочевников; в крестовых походах играла видную роль и психика — религиозный порыв. Переселение привело к образованию феодализма и папства, крестовые походы — к падению этих сил средневековья.

Уже из одной этой постановки вопроса ясно великое значение крестовых походов. Так как они, сверх того, полны высокого драматизма как пора истинно рыцарская, а сведения о них часто недостаточны, то историкам естественно было впадать в своего рода романтизм — в преувеличения. В последнее время, когда критика многое уяснила не к выгоде крестоносцев, поднимались недоверчивые голоса. Даже у нас знаток эпохи, профессор Успенский, сказал: «Трудно говорить о том, уравновешиваются ли громадные жертвы и потери той пользой, которую извлекло средневековое общество из знакомства с Востоком. По нашему мнению, выгоды неизмеримо ниже потерь и убытков. Влияние крестовых походов на прогресс средневекового общества подвергается значительному колебанию, если принять во внимание естественный процесс эволюции, который и без крестовых походов мог привести средневековые народы к успехам на пути политического развития и эмансипации».

Мысль глубокая. Тот не историк, кто отрицает непререкаемую силу эволюции общества, этого отрывка из эволюции вселенной. Мы всегда говорили то же и старались искать родников новых сил истории в самих народах, помимо катастроф или таких переворотов, как переселение народов. Но бывают катастрофы местных извержений Везувия или Лысой горы и катастрофы мировые, потопы и ледниковые периоды. Так и в истории есть перекаты, которые составляют «эпохи». И если не признавать значения переселения народов, Возрождения, Реформации, французской революции, то потеряется историческая перспектива и затруднится понимание самой судьбы человечества. Значение таких событий в том, что они ускоряют естественный ход эволюции и служат для историка вехами в безбрежном океане житейских бурь человечества. Сам г. Успенский не отрицает ни политических, ни общественных, ни культурных перемен в рассматриваемую пору: он только предостерегает от натяжки, от желания многих историков поставить всё это целиком «на приход» крестовых походов [129] .

Мы более согласны с известным английским историком Стёббсом. Он говорит, имея в виду особенно поход Ричарда: «Что касается прямых следствий крестовых походов, то поколение, которое видело крымскую войну и заметило довольно явное сходство между её причинами, ходом и событиями третьего похода, не может думать, чтобы они не влияли прямо на историю христианского мира. Что же касается косвенных последствий этих великих предприятий, то не будет преувеличением сказать, что они затронули и дальше ещё будут затрагивать почти все патриотические и общественные вопросы. Но для оценки этого потребовался бы большой труд» [130] .

На долю крестовых походов выпадает львиная доля в указанных выше переменах. И мы видим именно правильную эволюцию в том любопытном явлении, что это крупповское орудие прогресса было выдвинуто бессознательно именно основными силами средневековья, которые и были им сокрушены. Ведь они продолжались около трех веков — время достаточное для подготовки мировой революции. Они были матрицей, в которой кипели сплавы: их начало окружено лучезарными, теплыми облаками средневекового романтизма, от их конца веет резким ветром ясной рассудочности новой истории.

Крестовые походы были вызваны руководящими силами глубокого средневековья — религиозным восторгом и рыцарством, с его феодальным хаосом, земельным хозяйством и закрепощением масс. Они окончились крушением папства и феодализма, подъемом основных сил новой истории — светской власти или монархизма и третьего чина или среднего, городского сословия, с его свободою коммун, с его денежным хозяйством или движимой собственностью. Таков был полный переворот политический и общественноэкономический. Едва ли не важнее было культурное превращение. Западный европеец, мнивший себя избранником Божиим, несмотря на свое монастырское и замковое убожество, натолкнулся на неведомый великий мир цивилизации. Пред ним встал старший брат — сравнительно высокая арабская культура, с прямыми остатками античности в греческих землях. Она уже дала тогда такие образцы ума и человеческого достоинства, как Аверроэс и Саладин. Крестоносец был смущен и побит даже более умелой тактикой и политикой ислама: он смирился. Нет ничего выше самосознания, этого раскаяния народов! С глаз западного европейца спала пелена, застилавшая этот мир из-за «того света». Он начал присматриваться к новым бытам, верованиям, понятиям: он стал учиться, то есть развиваться.

И вот под конец перед нами встают величавые картины как прообразы наших дней. Зарождается национальное самосознание и благородная гордость личности. Люди восстают против папского всемогущества и мудрствуют лукаво в ересях. Прорастают семена возрождения и гуманизма, побивающего церковную схоластику. Начинается искание новых торговых путей, эта подготовка Колумбов и конкистадоров. И под злую насмешку поэта-мастерового слагаются такие типы, как папа в волчьей шкуре, рыцарь-разбойник и разные предтечи Дон-Кихота.

С этой точки зрения нечего смущаться и восточным вопросом, который иногда ставится вовсе не на приход крестовым походам. Господин Успенский говорит, что они «оставили Западной Европе тяжелое бремя в восточном вопросе, который требует от неё новых жертв и служит препятствием к её дальнейшим успехам на пути развития». Он имеет в виду специально восточный вопрос, возникший около половины 19-го века. Это — одна из жалких форм национального соперничества. Но в том обобщении, которое видно в словах же почтенного профессора, этот вопрос имеет другой смысл. Иначе пришлось бы отрицать мировое культурное значение того влияния, которое оказал в древней истории Восток на Элладу и Рим (для последних, смеем думать, это — тоже был свой восточный вопрос).

Таков великий приход крестовых походов в исторической перспективе. Он нисколько не противоречит тому, что непосредственно для самих крестоносцев ничего не было, кроме убытков. Иначе и быть не могло при крупных недостатках европейского ополчения. Сами крестоносцы вполне разочаровались: сколько ни возились они в святой земле, всё вышло вопреки их желаниям и усилиям. Эти самоотверженные и столь искусные в одиночку рыцари были как масса выбиты из седла восточными наездниками. И тут виновата не одна неразвитость крестоносцев. История полна примеров невозможности крупных предприятий при многих участниках: довольно таких поучительных примеров на наших глазах, как Гаагская конференция и усмирение Китая. Понятно, что крестоносцы шли не разом, а по частям, случайно. А достигнув цели, они больше воевали между собой, чем с «неверными». Нации и отдельные герои были на ножах между собой: Венеция и Генуя жестоко оспаривали взаимные выгоды; туземные, сирийские христиане, составившие вскоре особую породу людей, враждовали с пришельцами-спасителями, которые хотели поработить спасаемых. А чего стоили козни благочестивейшей Византии против крестоносцев? И какая же голова была тогда настолько светла, чтобы задумываться о колониальном вопросе, — мысль, которая опять под влиянием крестовых походов начала мелькать в мемуарах 14-го века?

Все сказанное мы увидим наглядно в истории третьего крестового похода, к которому относится наш роман. Но для лучшего понимания того и другого обрисуем в общих чертах начало эпохи и личность нашего героя, Ричарда Львиное Сердце.

«По мне, причина крестовых походов — такое же религиозное движение, как Реформация, и гораздо в меньшей степени политика», — говорит Стёббс. Он имеет в виду начало величавого явления. Конечно, и тогда были рядом другие побуждения с преобладанием вездесущей экономики. Помимо благочестия и, главное, отпущения грехов, жажда приключений и драки, надежда пресытиться сказочными наслаждениями, сокровищами и богатствами Востока, освобождение от крепостничества и податей, а для преступников — и от казни, отсрочка долгов — всё влекло западного христианина вдаль. Всем казалось, что нашелся выход из давней тяготы и беспросветного горя: снаряжались в поход, как переселенцы, с семьями и домашним скарбом. Волной подымался ошалелый народ. «Отец не смел удерживать сына, жена — мужа, господин — раба», — говорит очевидец. Снаряжались даже женщины и дети. Но эти-то походы целых армий детей, не исключая девочек (а не отдельных гимназистов, бегущих спасать буров), — самое красноречивое и небывалое проявление церковного романтизма той поры. За исключением религиозных войн в начале истории ислама, мы не знаем другого подобного примера религиозной восторженности.

Причина явления ясна, и она сразу проливает яркий свет на значение возрождения античной цивилизации, к которому привели крестовые походы в конце концов. До 10-го века на Западе, благодаря Испании и Византии, ещё хранились зачатки светскости, реализм античных наук и искусств. Но в 11-м веке классицизм падает под влиянием разрыва с Византией и феодальных смут: по латинской поговорке, «среди грома оружия искусства замолкают». И вот в христианство вторгаются материалистические понятия, нравы ожесточаются, женщина превращается в рабу и ведьму. Папа, унизивший [131] римско-немецкого императора Генриха IV в Каноссе, становится царем царей, ибо он сделался властителем душ фанатичных поколений. Под влиянием Григория VII иерархия превращается в могучий организм, оторванный от жизни, и проповедует аскетизм. Человек совсем разрывает с классическими преданиями; мир населяется отшельниками, колдунами и пророками. Довольно было малейшей причины — и появились чудеса и знаменья, разнеслась молва, будто воскрес сам Карл Великий. И христианская Европа снарядилась в поход против мусульманского Востока.