Чтение онлайн

А причина была немаленькая. Восток действительно становился грозным. К концу 11-го века выступил на сцену восточный вопрос почище нынешнего. Дело было уже не в арабах, владычество которых падало и в Испании, и в Италии, а в общем подъеме такой могучей силы, как ислам. Исчезали даровитые, образованные арабы, зато ислам выдвинул полудиких, но свежих физически и многочисленных турок разных племен. К 1058 году багдадским халифатом овладела та их отрасль, которую называли сельджуками.

Эти завоеватели захватили всю Переднюю Азию, и перед их флотом уже трепетала Византия. Рядом с ними, в Египте, окрепла другая отрасль ислама — исмаилиты, благодаря тоже притоку свежих сил в лице курдов и их знаменитого вождя Саладина.

Сельджуки были отважные воины, исмаилиты — хитрые, искусные дипломаты и фанатики. Эти редкие свойства исмаилитов особенно воплотились в их азиатском владении — в Аламуте, или Орлином Гнезде, на высотах у южных берегов Каспия. Это — ассасины, род ордена, основанного столетним старцем Хасаном. Этот злой, коварный честолюбец, передавший преемникам звание Старца Гор, собирал молодежь и опаивал её гашишем. Эта дружина «федавиев», или самоотверженных, с собственными знаками и обрядами, по одному слову Старца, с ловкостью тигра совершала загадочные убийства и умирала под пыткой, не проронив слова. Пользуясь изумительным шпионством и голубиной почтой, Старец чудесным образом исполнял все свои кровавые замыслы. На Западе «ассасин» стал означать убийцу. В течение двухсот лет ассасины были грозой особенно христиан и своих соседей, сельджуков. Перед самым началом крестовых походов ассасины перенесли свою столицу на неприступные скалы Ливана. Только монголам удалось одолеть их: они перебили их всех, до детей в колыбели (1256 г.).

Силу ислама подрывали только внутренние раздоры [132] . Сельджуки и исмаилиты были на ножах между собой: первые были суннитами [133] , вторые — шиитами. Сами сельджуки распадались на множество султанатов, владельцы которых знать не хотели багдадского халифа и старались поглотить друг друга. Оттого-то уже папа Григорий VII, став главой всего Запада, мечтал, захватив Византию, истребить турок. Вскоре после него сам император этой Восточной Римской империи обратился в Рим с просьбой о помощи. Алексею Комнину приходилось плохо от турок. Они уже заняли флотом Босфор и вошли в сношения со своими соплеменниками, печенегами, которые доходили с севера почти до Византии. Алексей послал грамоты о помощи к половцам, соперникам, хотя и родичам печенегов, а также к русским князьям и к графу фландрскому. Последнему он писал: «Мы предпочитаем быть под властью ваших латинян, чем под игом язычников». Комнин писал и папе, намекая на соединение греческой и латинской церквей. Помощь пока получилась только от половцев да от Василька Ростиславича, которые уничтожили печенегов (1091 г.).

Относительно же Запада крестовые походы привели Византию лишь к пущему разладу. Рознь между этими двумя половинами Европы началась с самого основания Константинополя в 4-м веке: недаром же он и был основан. Она разгоралась по мере развития иконоборства в Византии и папства в Риме. Византия презрительно смотрела на папу как на своего ослушника, а на западного римского императора как на похитителя своего престола. Император же везде подставлял ей ногу и отбирал у неё остатки Италии. А борьба с папством привела к ненависти между двумя мирами Европы: в 1054 году восточная церковь окончательно отделилась от западной. Этот раскол в христианстве привел и к политической вражде, тем более что Алексей Комнин имел неосторожность напомнить Западу (в письме к графу фландрскому) «о бесчисленных богатствах и драгоценностях, которые скоплены в столице нашей».

Громадное значение Константинополя в левантской (восточной) торговле довершало распрю, делая его предметом алчности итальянских торговых республик. Понятно, что крестовые походы были направлены против греков столько же, сколько и против мусульман: четвертый из них, дело венецианцев, окончился взятием крестоносцами Византии, всего лет тринадцать спустя после событий нашего романа в 1204 г. Крестоносцы со своей стороны могли считать это дело лишь божеским возмездием за проделки «этих греченков, самого подлого народа в мире»: византийцы вредили им во время крестовых походов чуть ли не больше турок. Уже при первом появлении крестоносцев в Византии. Алексей потребовал, чтобы все их завоевания в Азии становились его ленами. Дело доходило до того, что византийцы и крестоносцы заключали союзы с турками друг против друга.

При всех описанных условиях крестовые походы могли держаться главным образом религиозным порывом. А он, как и всякая лирика, начал быстро остывать. Уже после первого похода, когда на Западе узнали о всех ужасах и неудачах христолюбивого воинства, картина меняется. Уже потребовалось всё изумительное усердие, красноречие и слава св. Бернара, чтобы наладить второй поход (1147 г.). Он сам считал свой успех чудом из чудес. Да и это было уже не народное, массовое движение: пошли государи Франции и Германии, Людовик VII да Конрад III. В военном отношении это было лучше, чем толпа. Но с государями выступила политика, макиавеллизм, распри — здесь-то начало национальной вражды между французами и немцами. После трехлетних страшных страданий, ничего не сделав, возвратились — Конрад почти один, а Людовик с горстью спутников. И — замечательное знамение нового времени! Все проклинали Бернара за «лжепророчество» и называли папу Антихристом; Бернар проклинал крестоносцев за беспутство и разбой да ссылался на волю папы; папа в бумагах называл дело Бернара «глупостью». И целые полвека никто не смел заикнуться о новом «святом деле».

Прошло столетие после начала крестовых походов. Что же представляла собой к концу 12-го века сама цель, эти святые места? Первый поход кончился, по-видимому, громко: возникло целое Иерусалимское королевство, а подле — графство Триполи, княжество Антиохия и графство Эдесса. Это — всё сирийское прибрежье, до гор Ливанских. Иерусалимским королем стал по заслугам герцог лотарингский Готфрид Бульонский — «святой монах как в вооружении, так и в герцогском уборе», первый тип идеального рыцарства и поэтического романтизма. Когда он умер, в честь его избрали его брата Балдуина, первого политика и ученого среди крестоносцев, который сначала готовился в монахи. Казалось, в Сирии водворялась новая Франция: Иерусалим и Эдесса принадлежали лотарингцам, Триполи — провансальцам в лице графа Раймунда Тулузского. В Иерусалиме лотарингцы скоро вымерли (1131 г.), последний из них отдал свою дочь Мелизинду за Фулька Анжуйского, владельца Средней Франции, а сын этого Фулька стал королем Англии. Так как во Франции феодализм достиг лучших определений, этот Фульк дал своему королевству «ассизы», или законы, сколок с феодальных хартий своего отечества.

Но не прошло и полувека, как настало падение заморского царства христиан. Уже феодализм в самом чистом виде вел к усобицам, к закрепощению и обнищанию народа. Тут впереди боролись между собой: патриарх с вождями, вассалы со своими сюзеренами, германцы с романцами, пуланы с сурианами [134] . Когда остыл фанатизм, пришельцы стали погружаться в восточную изнеженность и добывать средства разбоем, тогда как туземцы представляли собой целый водосток прирожденных пороков Востока. Патриарх открыто беспутничал, рыцари даже мусульманились, а рядом — грабили купеческие караваны мусульман, подрывая торговлю христиан же. А дворы стали притонами всяких козней, особенно благодаря женщинам, которые правили за малолетством государей. К тому же в Иерусалимском королевстве не было точного престолонаследия: иногда являлись выборы, особенно правителей; иногда женщины наследовали, а мужья нет. Оттого последняя из потомства Готфрида — Сивилла и её муж Гюй Люзиньян были государями только по имени: распоряжались туземные олигархии, которые готовы были скорее подчиниться Саладину, чем признать власть какой-нибудь сильной европейской державы.

Всеми этими неурядицами и пользовался ловкий политик Саладин. В 1187 году он нанес христианам невиданное поражение у Хиттина, у Генисаретского озера, где Христос накормил пять тысяч человек. Он отнял у них не только Иерусалим, но и Честной Крест, о котором очевидец говорит: «По нем текла честная кровь Христа; его знамению поклоняются ангелы, и чтят его люди, а дьяволы боятся». Саладин пленил самого короля Гюя, которого, впрочем, выпустил за выкуп, зная его ничтожество. За христианами оставался один Тир, который отстоял мужественно Конрад Монферратский, но и он сдался года через два. Всюду храмы были обращены в мечети, по крепостям поставлены турецкие гарнизоны. Только Гроб Господень Саладин пощадил, предоставив его христианам за известную подать. Весь ислам — и сунниты, и шииты — ликовали и прославляли своего великого героя.

Весть о падении Иерусалима разнеслась на Западе в октябре 1187 года. Услышав её, папа умер через две недели. В ноябре Ричард, граф Пуату, принял крест. В январе 1188 года Филипп Французский и Генрих Английский примирились и тоже приняли крест, а император Фридрих I Барбаросса объявил, что выступает в марте. Генрих стал готовиться за ним, но его задержала распря с сыном. А летом 1189 года он умер. На престол Англии вступил герой третьего похода и нашего романа.

Распря между отцом и сыном, спровадившая старика в могилу, шла всю жизнь. Этого требовала не одна их историческая постановка: это были две противоположные природы.

Генрих II был тоже недюжинная личность, а обстоятельства заставили его сыграть видную роль в истории. Помимо всеобщей грубости нравов той поры, в нем кипела южная анжуйская кровь, но она проявлялась более в личных делах. Это был более правитель и труженик на троне, чем рыцарь. Генрих походил на поденщика: коренастая фигура, заскорузлые руки, кривые ноги, бычья шея, глаза навыкате, наливавшиеся кровью в гневе, рыжие, остриженные под гребенку волосы, как щетина, грубый, неприятный голос — вот молодец, довольно верно описанный в нашем романе. Но Юлет забыл прибавить, что Генрих одевался небрежно, ел как попало, был на ногах от зари до зари, всякого расспрашивал, во всё вникал. Он признавал только полезное: болтал и сквернословил за обедней, никогда не исповедовался, зато окружал себя учеными, сам много знал, обладая дивной памятью, и изъяснялся по-латыни, копил деньгу, предпочитал дипломатию и стратегию войне и резне.