Рифмовщик
Шрифт:
— Могу и быстро, — ответил он и пробубнил весь текст:
Потом. Когда-нибудь потом
Мы станем лучше, чем мы были
И, может быть, тогда поймем,
Как мы сейчас недолюбили.
Потом. Когда-нибудь потом,
Когда прекрасные погоды
Придут, конечно, в каждый дом
И мы умнее станем моды.
Слова найдутся посильней,
Чем те, что ныне между нами.
Все погремушки в старом хламе
Забудутся в потоке дней.
— Хорошо, — сказала она. — Я побежала. Шеф с утра ждет. Пока.
— Пока-пока, — скороговоркой ответил он.
* * *
Наши-Ваши с напускной строгостью поздоровался с Юстой и, делая вид, что изучает какую-то бумагу, спросил:
— Ну как? Всё готово?
Она ответила:
— Да, готово.
— У нас трудностей не убавляется, — недовольно проворчал Наши-Ваши. — Видела, у входа толпа? Уже полгорода шумит. Твою подопечную защищают.
Юста пожала плечами, но ничего не ответила.
— Что молчишь? — продолжил Наши-Ваши. — Теперь общественное мнение многое значит. Пока мы тут раскручиваем, они, — он кивнул в сторону окон, — уже всё решили: кто прав, кто виноват?
— И кто же виноват? — спросила она.
— Ты что, не следишь за прессой и телеком? — удивился Наши-Ваши. — Вчера вечером всё и началось. Вот, читай вечерние новости, — он достал из стола газету и прочел: — «Несправедливая справедливость». Это ж надо такие слова придумать! — и он снова прочел название статьи.
— Я вчера весь вечер работала и телевизор не включала, — ответила она.
— Не включала, — повторил он сердито. — Ты не включала, а город включал. Видишь — телефон молчит? А потому, что наш пресс-секретарь сейчас за всех отдувается. — Наши-Ваши постарался сдержать себя и уже спокойным тоном произнес: — Теперь, пока ты возилась с этим делом, Пуэла стала невинной жертвой злобных органов, а внучок с доктором — убийцами. Дело еще не закончено, а у них всё уже ясно. Если быть кратким, то дело выглядит так: доктор подговорил Ньюку ликвидировать деда, а наследство поделить. Тем более что доктор и Ньюка дружили — их частенько видели в ночном клубе у геев. Вот как всё обернулось. Всё это журналюги раскопали, — он засунул газету обратно и спросил: — Когда сегодня у тебя начнется?
Она посмотрела на часы и ответила:
— Уже через два часа.
— Хорошо, — сказал Наши-Ваши. — К вечеру мы должны закруглиться с этим делом. Тебе всё понятно?
— К вечеру будет протокол, а завтра утром — оформленное дело, — ответила она.
— И всё-таки кто же виноват? — спросил он снова.
— Нам необходимо это знать сейчас? — отреагировала она.
— Да, сейчас, — раздражаясь, ответил Наши-Ваши. — Мы не обязаны быть толерантными. Зло терпеть нельзя, или ты не согласна?
— Я согласна, — ответила она.
— Так и что? Мне с утра разъяснили, что нетрадиционная ориентация еще не является признаком плохого человека и что толерантность к иным у нас сейчас должна доминировать.
— Я что-то не пойму: вы согласны с этой доктриной толерантности? — спросила она.
— Не надо меня пытать, — криво улыбнувшись, ответил Наши-Ваши. — Я, как и все, толерантен. Ты наконец-то ответишь на мой вопрос?
Юста задумалась, посмотрела в окно и после паузы ответила:
— Похоже, Пуэлу придется оправдать. А вот что дальше? Это может выясниться только к вечеру, после госпиталя.
— Ты подозреваешь Ньюку? — глядя ей в глаза, спросил Наши-Ваши. — Ты понимаешь, что доказательства должны быть железными, и то я не уверен, что это нам поможет? Нам не поможет, — повторил он, и Юста поняла, что он хотел сказать «тебе не поможет».
— Я очень прошу тебя, — продолжил Наши-Ваши, — если есть хоть малейшее сомнение, то пусть уж будет суицид. Это выход для всех.
Он неожиданно как-то сник и медленно произнес:
— «Свой» и «чужой» — древнее деление у людей. Мы для них не свои — чужие. Какая уж тут терпимость к чужим? Ты понимаешь меня?
— Да, понимаю. Мы чужие. Генерал тоже для них был чужим, — ответила она. — Иногда хочется быть своей, ан нет — не хотят нас принять в свои ряды.
— Не философствуй, — прервал он ее. — Нам это не к лицу, у нас только факты и всё.
— Только факты, — согласилась она. — Я могу идти?
— Да, — ответил он.
* * *
— А почему сегодня вы без своего друга? — спросил Крео молодого литератора.
— Он сегодня в госпитале — там проведут следственный эксперимент, — последовал ответ.
— А-а… — протянул Крео, — понятно, а я чем вам обязан?
— Дядя сказал, что завтра будет публикация. Это так?
— Да, дядя звонил мне, — ответил Крео.
— Это очень хорошо. Вы знаете, я очень волнуюсь. Интересно: как примет публика мой «Космодром»?
Крео задумался — надо было как-то сформулировать ответ, и он попытался быть искренним и тактичным:
— Как правило, начинающий автор не может предугадать реакцию читателей, а уж критиков — тем более. В практике было много случаев исторических перевертышей, когда сначала произведение не принималось публикой, а потом с течением времени становилось шедевром и наоборот. Надо набраться терпения.
Юноша, внимательно выслушав Крео, заметил:
— Да, терпение, но очень хочется, — он на секунду остановился, подбирая дальнейшие слова, и произнес: — Хочется, чтобы было всё справедливо.
— Справедливо, — повторил Крео. — Это очень сложно, чтобы было всё справедливо.
Молодой литератор спросил:
— Вы сами-то часто бываете справедливым или… — видимо, он намеренно не закончил фразу, и Крео это немного насторожило. Он подумал: «Этот мальчик, может, не так и прост, как кажется?» и решил ответить несколько неопределенно, одним словом:
— Или.
Юноша улыбнулся и продолжил:
— Вы извините, но мне кажется, со мной вы могли бы быть справедливым, если бы не дядя. Я угадал?