Чтение онлайн

Юста, приняв блокнот, несколько растерянно спросила:

— Почему мне? Объясните!

Старушка, удовлетворившись, что Юста без сопротивления приняла блокнот, заговорила:

— Он… — она назвала генерала по имени и отчеству, — сказал мне, когда дня за два до этой трагедии вручил этот блокнот: «Передайте это тому, кто заинтересуется моим делом». Он так и сказал: «моим делом». Разве я тогда могла догадаться, что он имел в виду? — сама себя спросила санитарка и продолжила: — Я спросила его: «Это надо передать родственникам?» Он ответил: «Нет, ни в коем случае. Это не для них». «А для кого же?» — снова спросила я. Он ответил: «Пусть это будет абсолютно посторонний человек. Человек, которому будет интересна моя жизнь, моя судьба». — «А почему бы вам самому не сделать это?! — спросила я. «Сейчас еще рано», — ответил он.

Санитарка, ожидая вопросов от Юсты, замолчала.

— Что это за блокнот?

— Не знаю, — ответила санитарка. — Я постаралась туда не заглядывать, хотя соблазн был.

— Я могу это посмотреть? — спросила Юста.

— Да, теперь это ваша вещь, — грустно ответила старушка. — Так велел генерал. Я его просьбу выполнила.

Юста открыла блокнот.

— Это похоже на дневник — записи от руки, — сказала Юста. — Но мне всё равно непонятно всё это. Зачем генералу это было нужно? Может быть, вы что-то можете прояснить?

Старушка задумалась.

— Вы знаете, мы с ним в госпитале вроде как однополчанами стали. Он почти всю войну прошел, и я отсанитарила более двух лет. Правда, на фронте мы не встречались — воевали, так сказать, рядом, — но воспоминания сдружили нас. Он ведь жил-то в основном только прошлым. Да и я, как видите, оставила всё там. Детей нет, мужа нет. Всех война прибрала.

— А у генерала есть сын и внук, — вставила Юста.

— Да, конечно, формально — семья, но откровенно говоря, он считал себя одиноким, — продолжила старушка. — Мы, бывало, часами разговаривали с ним. Много о себе он рассказывал. Сетовал на судьбу, а один случай в самом начале войны его беспокоил всю жизнь, как рок какой-то. К старости это его совсем замучило. Я уж ему говорю: «Мало ли ошибок бывает, страшных ошибок, но надо жить — нельзя себя поедом есть». А он никак не успокаивался — считал, что наказание ему за ту ошибку должно быть страшное.

— Вы имеете в виду расстрел предателя? — спросила Юста.

— Да, но он не считал того юношу предателем. А… как бы это сказать… трусом, что ли, но не вредным, а случайным. Все мы боимся чего-нибудь, но умеем преодолевать это, а тот юноша нуждался в помощи, но ее не получил. Вот генерал и корил себя за это.

Старушка замолчала. Окошко выдачи открылось, и хмурая личность, оглядев их и не увидев желания общаться, исчезла.

— Скажите, а тот случай на войне мог повлиять на генерала так, чтобы довести его до самоубийства? — спросила Юста.

Старушка встрепенулась, освобождаясь от воспоминаний, и, неспешно подбирая нужные слова, ответила:

— Если бы вы спросили меня раньше, до его смерти, то я бы ответила абсолютно твердо: не мог он так поступить. А теперь, — санитарка сделала небольшую паузу, — а теперь я не уверена в этом. Хотя кто сейчас может быть в чём-то уверен? Всё так быстро меняется. Историю, прошлое и то меняют то так, то эдак. Как-то мы говорили с ним о победителях и побежденных. Я рассказала ему свой случай, когда мы спросили местную жительницу, освобожденную от наших врагов, когда им было лучше: при нас или в оккупации? Знаете, что она ответила на своем, родственном нашему, языке? «Всё едино». Мы прекрасно ее поняли, то есть ей и всем им и при врагах, и при нас одинаково было. Мы-то думали, что мы освободители, а нам в ответ: «Всё едино».

— А что на это ответил генерал? — спросила Юста.

— Он мудро ответил. Сказал, что всякие люди бывают. Одни приспосабливаются, другие борются. Одни становятся предателями, другие — героями. И еще он сказал: так бывает, что политики могут местами поменять героев и предателей.

— Да, — согласилась Юста, — со временем мифы то исчезают, то возникают снова. А главное, что плохо — это когда профессиональные историки тоже нередко занимаются мифотворче ством.

Санитарка в знак согласия кивнула головой и добавила:

— Нас, ветеранов, не надо обижать — тогда всё будет хорошо. Вот и генерал свои записки, наверное, этому посвятил. В семье, думаю, у него отклика не было, и решил он довести свои мысли до чужого человека.

Разговор прервался. Юста почувствовала некоторое неудобство перед этой старой женщиной, воевавшей, хлебнувшей горя сполна и, наверное, до сих пор не устроенной в жизни, в быту. Она перевела разговор на другую тему и спросила:

— Скажите: внук часто посещал деда, и какие у них были отношения?

— Ньюка, — произнесла старушка. — Ньюка нечасто здесь появлялся. Молодежь — что ей здесь делать? Здесь скучно. Тяжелые больные. Помещения строгие, чистота, тишина. Ничего для молодого человека интересного нет. — Старушка грустно вздохнула. — Вот если бы он, Ньюка, выбрал профессию, связанную с медициной, тогда… А так непривлекательные мы.

— Но дед его очень любил, — заметила Юста.

— Да, любил, — ответила старушка, — и расстраивался поэтому. Наверное, что-то чувствовал, видел, что внучок не в ту сторону развивается.

— Что значит «не в ту сторону»? — спросила Юста.

— Мне трудно ответить на этот вопрос. Вы понимаете, что оценку Ньюке я могу дать только со слов деда. А он, когда говорил о нём, был немногословен. Так — редкие, отдельные фразы. Мы в основном, когда касались Ньюки, сразу переходили к обсуждению молодежи, к современному поколению, которое, как говорил генерал, не имеет прививки от войны.

— Прививки от войны? — удивилась Юста.

— Да, он так говорил, — ответила санитарка.

Юста на минуту задумалась и повторила слова генерала:

— «Не имеет прививки от войны». Интересное высказывание, означающее, что мы и современная молодежь забыли все ужасы того страшного времени или просто не хотим его помнить.

— Наверное, он это и имел в виду, — согласилась санитарка.

— Скажите: а Пуэла, которую подозревают в… — Юста попыталась смягчить обвинение в адрес этой женщины и продолжила: — Подозревают виновной в этой трагедии? Она, по вашему мнению, могла это совершить?

Старушка отрицательно покачала головой.

— Нет, не могла. Да и зачем ей это? Зачем?

Они разговаривали в каморке, пожалуй, уже более получаса. Юста поняла, что больше ничего нового она не узнает, и завершила беседу:

— Спасибо вам за этот разговор. Спасибо. Мне надо идти, извините, — и она, попрощавшись со старушкой, вышла в коридор.

* * *

Целый день Юсте не терпелось открыть блокнот генерала, но из-за суматохи по подготовке следственного эксперимента это удалось сделать только поздно вечером. Отголоски сумасшедшего дня не давали сосредоточиться на записках генерала. Юста машинально перелистывала блокнот, обращала внимание на иногда попадающиеся заголовки. Читая их, она то улыбалась, то удивлялась темам, которые беспокоили автора, и ей никак не удавалось внимательно углубиться в незнакомый почерк. Вспоминая весь прошедший день, Юста переживала: всё ли получилось? Днем состоялась долгая беседа с главврачом — пришлось несколько раз разъяснять ему, кто и где должен завтра находиться. Она несколько часов провела в госпитале, обстоятельно планируя завтрашний день.