Чтение онлайн

— О, ты проснулся, мой драгоценный друг! Доброе утро.

Руки его дёрнулись, дрогнули желтоватые листы, и мужчина резко убрал газету за спину, попятился. Феникс вгляделся в Урмё, тот был не похож на себя. Что могло его так напугать?

— Что ты прячешь? — мягко произнёс Нолан, осторожно ступая к другу.

Тот замотал головой. Послышался шелест сминаемых страниц.

— Что? Ничего я не прячу, — неубедительно ответил он.

Нолан протянул руку. Дурацкая привязчивая песенка снаружи била набатом по ушам.

— Покажи, — стиснув зубы, попросил Феникс.

Урмё упрямо взглянул на него снизу вверх и шагнул навстречу. Трясущиеся руки развернули газету.

— Ты не волнуйся только. Присядь.

Сердце Нолана ухнуло в пятки. Ноги подкосились. Стул, оказавшийся рядом, хрустнул от внезапно опустившегося на него тела. Жёлтые страницы пестрели новостями, объявлениями, афишами и оттисками крошечных гравюр разных мануфактур. На предпоследней странице, отданной на растерзание сплетням и безадресным письмам, Нолан увидел несколько строк: «В ночлежку, улица Ястреба, дом 3, комната 6. Рихард на корабле Прэстана. Я на корабле Радонас. Не ждите. Буду там. Передайте дяде Симону: я не справился. Тавир».

Мир покачнулся и померк. Когда Нолан вновь открыл глаза, то вновь и вновь перечитал крошечное послание. И песенка, казавшаяся весёлой, заскребла зазубренным ножом в голове. Все знали. Все смеялись. Рихард больше не здесь. Заморский принц увёз его.

— Я — в Макавари! — Нолан вскочил, пошатнулся, пол ушёл из-под ног.

«Ри, мой Ри! Его забрали! Я должен его вернуть! Плевать на всё! Я вытрясу у них душу за Ри!»

— Стой! — Урмё бросился вслед другу, а тот на заплетающихся ногах ковылял к двери, цепляясь за стены.

— В этот раз я не буду извиняться, — прорычал Нолан. — Тебе меня не понять!

Урмё схватил его за руку. Нолан стряхнул его. Без раздумий выпустил паутину, тяжёлую, чёрную. Друг вновь подскочил, кривя рот, жалобно заглядывая в глаза.

— Не уходи! Мы пойдём к мэру и всё обсудим. Получим разрешение. И поедем туда вместе!

— Отвали от меня! Они его забрали! Моего сына забрали! У тебя больше нет сына — тебе не о ком волноваться. А мне — есть. — Нолан схватился за ручку двери и, не оборачиваясь, хлестнул вцепившегося в него Урмё чёрной огненной плетью. — Заткнитесь! — рявкнул он на детей, играющих на улице за забором. И сразу стало тихо.

— Постой же! — жалобный крик за спиной.

Обернулся. Урмё, держась за лицо, едва стоял в дверях. Между пальцев текло алое. Нолан мотнул головой и бросился наружу. Он знал, где в Лагенфорде можно раздобыть самую быструю лошадь. На свои крылья надежды не было.

Оставшись один, Урмё сполз по стене, судорожно дыша. Обидные слова друга выжигали слёзы из глаз. Смахнул их, размазал с кровью, резко поднялся и выбежал на улицу.

— Стража! Задержите Нолана Феникса! Не дайте ему уйти из города! — А в мозгу упрямо билось: «Я тебя не отпущу!».

* * *

Первый пойманный извозчик гнал худую клячу к конюшне, которая, как драгоценная жемчужина в раковине, располагалась в самом сердце Лагенфорда — за мэрией, где начиналась стена, отделяющая чиновничий квартал от простого люда. И отовсюду, будто в издёвку, неслась та детская песенка.

Мысли зациклились. Ногти до боли впивались в ладони. Кулаки стучали по коленям. Ярость застилала глаза. Омертвевшее от ужаса сердце раз за разом пропускало удар.

Нолан бросил извозчику пару монет, выскочил, не дожидаясь сдачи, рванул крепкую створку, ведущую в загон. Ноги плохо держали, и на краткое мгновенье мужчина обессилел, привалился плечом к каменной стене. Но времени на отдых не было. Оттолкнулся, открыл и вошёл.

Молодой конюший начищал посреди небольшого загона чёрного жеребца. Оба уставились на вошедшего, а тот сразу затребовал себе лошадь под седлом для дальней дороги.

— Нет сейчас лошадей свободных, господин, на выпасе они, — гнусавил юноша, стараясь заслонить собой коня.

— А этот?

— Этого нельзя! Никак нельзя!

— Плачу в десять раз больше!

— Это конь принцессы Теней! Его нельзя брать!

Юноша шустро отвязал коня и поволок в сумрак конюшни. Нолан за ними. Но вдруг замешкался на пороге распашных ворот, оглянулся. Он был здесь впервые, но всё показалось таким знакомым… Мысль вспыхнула и угасла в пучине тревоги за сына.

— Нет, даже не просите! Я не дам вам его! — заталкивая упрямого коня в стоило, верещал юноша наступающему мужчине.

И тут вокруг появилось множество серых стражей. Они выступали из теней, звякая подбитыми каблуками. Все как один направили короткие копья на Нолана. Конюший взвизгнул и забился в денник. Сознание подсказывало Нолану не использовать огонь, но тревога за сына глушила всё.

Он не успел. Его повалили, скрутили. Сухая солома впилась в выбритую щеку. Выпустить пламя было нельзя: испугается конь или сгорит. Вскочить невозможно: бессчётные руки прижимали к земле. Не били. Держали. И голос будто издали, такой до боли знакомый, сказал:

— Друг мой Нолан, ты арестован.

Глава 68

Ласковое течение огня

Олли

Маленькая комната на втором этаже Дома Матерей была пронизана цветными осколками света сквозь витражное окно и пропитана пряным ароматом трав. Сухие и свежие пучки висели под потолком на верёвках, протянутых от стеллажей с баночками, скляночками, коробочками, хранящими в себе ингредиенты для снадобий. Узкая высокая кровать-сундук посреди комнаты примыкала к столу возле окна. На лакированном дереве блестела отшлифованная сотнями прикосновений ступка с пестиком. Рядом лежал, румянясь пушистым бочком, персик.

Олли застегнула под горлом пуговицу красной рубахи, какие носили все травницы, заплела светлые волосы в тугую косу, не отрывая взгляда от сочного плода. Его принёс муж, Нолан, ещё тогда, после инициации сына. Фениксовы силы позволили сохранить фрукт, не дать ему пожухнуть. Олли не ела — любовалась. Ведь преподнести кому-то персик значило сказать: «Ты нужен мне», «Я люблю тебя», «Я дорожу тобой», «Ты в моём сердце».

Это была старая традиция: на сватовство приносить столько персиков, сколько поместится в обеих руках. Но некоторые, подтверждая свою привязанность, дарили их при любом возможном случае. Хотя, когда женщины Дома Матерей упросили Нолана принести для всех персики, это значило лишь угощение без каких-либо чувств. Ведь он был женат, а разрушать семью у Фениксов-матерей — табу, страшный грех. «Не возжелай чужого мужа, имея дитя. Не забывай бога в себе. Отдавай всю себя благосостоянию племени», — так было написано на ритуальном камне в хранилище Дома. И это правило чтили, уважали и принимали, как есть.