Чтение онлайн

Важным фактором в плане интеграции населения формировавшейся Римской державы оставался высокий статус римского гражданства. Цезарь стремился использовать это. В ходе гражданской войны он, например, не взыскивал с римских граждан, живших в провинциях, выплат в государственную казну, восстанавливал их имущество. Некоторым гражданским общинам определял награды от имени государства и от себя лично (Caes. В. С., II, 21; В. Afric, 97). Напротив, в том случае, если провинциальные общины римских граждан оказывали поддержку помпеянцам, он налагал на них штрафы, прибегал к конфискации и продаже имущества (В. Afric, 97; 98) и другим наказаниям. Назвать ряд примеров будет полезно для того, чтобы судить о степени радикальности провинциальной политики Цезаря и в конечном счете о том, насколько значимой была для него лояльность римских граждан, живших в провинциях. По итогам африканской кампании за поддержку помпеянцев римские граждане, жившие в Утике, были обложены штрафом в 200 млн. сестерциев с обязательством выплатить их в государственную казну в течение 3 лет (В. Afric, 90). На другие африканские общины с гражданским правом был наложен штраф в 211 млн. сестерциев (В. Afric, 97), а на жителей Карал в Сардинии — в 10 млн. сестерциев (В. Afric, 98). Цезарь устанавливал не только денежные, но и натуральные штрафы. Например, от жителей африканского города Аептиса он потребовал поставки 3 млн. фунтов масла; от жителей Тиздры — некоторого количества хлеба (В. Afric, 97). По собственному усмотрению Цезарь мог увеличить постоянный налог на имущество. Так, жителей Карал он заставил платить вместо десятины восьмую часть доходов (В. Afric, 98).

Обзор этих сохраненных традицией примеров убеждает в том, что, не отменяя традиционных принципов и методов провинциального управления, Цезарь определил новые задачи и направления в этой сфере. Они должны были обеспечить интеграцию провинций в единый имперский организм и эффективное управление этим организмом. При этом решение поставленных задач осуществлялось Цезарем на персональной основе{570}: он соблюдал и долг государственного деятеля — гражданина Римской республики, и социальные обязательства патрона и покровителя провинций от лица все той же Римской республики.

Важную роль в трансформации республики в империю играла социальная политика Цезаря. Ранее (гл. 3.1) нами было зафиксировано, что на начальных этапах политической карьеры у Цезаря не было ни однозначного отношения к сословным проблемам, ни четкой программы социальных реформ. Стремясь завоевать личный авторитет, он противопоставил свою политическую практику сенатской, что давало основание и его современникам, и историкам Нового времени считать, что он действовал в традициях республиканского демократизма и римских популяров. В 65 г. в должности эдила он украсил форум и провел игры. Плутарх писал, что пышными затратами на устройство театральных представлений, церемоний и обедов он затмил предшественников (Plut. Caes., 5). В популистском духе была проведена также акция демонстрации посмертной маски Мария и последующего восстановления марианских трофеев. Древние подчеркивали, что это было сделано, несмотря на сопротивление нобилитета, но с одобрения народа (Plut. Caes., 6; Vell., II, 43, 4). Еще раз обратиться к анализу этой акции необходимо для того, чтобы понять, было ли отношение Цезаря к сословной борьбе и, следовательно, к сословной проблеме в целом принципиальным и осмысленным. Итак, акция была продумана и осуществлена в политическом, социальном и морально-этическом отношении идеально. Цезарь использовал такой вполне допустимый предлог, как похороны своей тетки Юлии — жены Мария. Погребение умершего было частным событием, но римская ритуальная процедура: погребальная процессия, надгробные речи, погребальная тризна и т. п. — привлекала огромное количество людей и придавала погребальной церемонии важный общественно-политический резонанс. Сакральная традиция требовала, чтобы во время церемонии были выставлены маски предков, занимавших курульные должности, их военные трофеи и знаки отличия; в надгробной речи перечислялись не только деяния новоусопшего, но и всех предков. Продемонстрировав изображение Мария, Цезарь, таким образом, как частное лицо, следуя кодексу mos maiorum, исполнил свой гражданский долг; как человек общественный, заявил об обоснованности своих политических амбиций и претензий. После похорон тайно на Капитолии были выставлены марианские трофеи. Хотя общественное мнение приписывало эту акцию Цезарю, сам он публично отрекся от причастности к ней. По причине нечеткости и противоречивости античной традиции это событие можно реконструировать двояко: либо марианцы организовали акцию и воспользовались именем Цезаря; либо ее предпринял сам Цезарь, не предполагая, однако, при этом использовать марианцев как политическую силу, поскольку те, по определению Плутарха, были в это время унижены и влачили жалкое существование (Plut. Caes., 6). Скорее Цезарь просто использовал ситуацию — играя на общественных противоречиях, он стремился достичь собственной популярности. Мы не можем согласиться с мнением исследователей, которые видят в данном событии демонстрацию принципиальной приверженности Цезаря идеям популяров{571} и в конечном счете демонстрацию его революционно-демократических настроений{572}. За всеми действиями Цезаря нам видится главным образом его первая откровенная заявка на роль политика, вставшего над узкими сословными политическими интересами и стремившегося к завоеванию политического авторитета в самых широких слоях римского общества.

На это указывает и отношение Цезаря к событиям в Риме второй половины 60-х гг.: восстанию Марка Лепида, катилинариям и т. п. По словам Плутарха, он уже тогда «вступил на дорогу, по которой… привел римское государство к единовластию… все поступки, все надежды согласовывались с основною его целью» (Plut. Cic, 20). Аппиан подчеркивал, что во время эдилитета и претуры Цезарь был не по средствам щедрым, но это касалось, прежде всего, его честолюбия (Арр. В. С., II, 1).

Позднее, во время I консулата (Арр. В. С., II, 13) и затем во время диктатуры, Цезарь также осуществлял традиционные популистские мероприятия сословного плана. Став диктатором в 49 г., он устроил хлебные раздачи. В 46—45 гг. он провел 5 триумфов, которые сопровождались многодневными общественными угощениями, раздачами хлеба и вина (Plut. Caes., 55; 57; Suet. Iul., 38, 2; Арр. В. С., II, 101—102; Dio Cass., XLII, 49; XLIII, 21). В сентябре 46 г. народные празднества были устроены в честь освящения Цезарем храма Венеры-Прародительницы. Одновременно с триумфальными и сакральными торжествами были организованы всевозможные игры: морской бой, пешие и конные ристалища, сражение слонов, состязания атлетов, звериные травли, театральные представления (Vell., II, 56, 12; Suet. Iul., 37; 39; Арр. В. С., II, 102). После африканской кампании Цезарь произвел денежную раздачу: по различным источникам, варьирующим размеры выплат, он выдал каждому римскому гражданину от 300 до 400 сестерциев (Suet. Iul., 38; Арр. В. С., II, 102; Dio Cass., XLIII, 21). Цицерон подчеркивал, что все эти мероприятия имели демагогический характер и осуществлялись не с учетом государственной целесообразности, а для привлечения на свою сторону неискушенной массы — multitudinem imperitam (Cic. Phil., II, 116, 12). Замечателен тот факт, что во время триумфов зрелища были организованы на различных языках (Suet. Iul., 39), т. е. рассчитывались на римскую толпу, ставшую к середине I в. космополитичной.

Важным показателем отношения Цезаря к сословной проблеме является его политика милосердия — dementia, которую он прокламировал в самом начале гражданской войны в письме к своим доверенным лицам — Оппию и Бальбу [69] . В стремлении Цезаря примирить собственные интересы и политические амбиции с интересами и политическими амбициями Помпея угадывается не только его желание умиротворить римскую аристократию, но и достичь всеобщего согласия и консолидации римского общества. Несколько раз в начале гражданской войны он пытался организовать переговоры с Помпеем, но безуспешно. Сам Цезарь говорил, что даже в 48 г. он все еще надеялся на примирение (Caes. В. С., III, 10; 90). Правда, его слова — единственный источник и невозможно корректно оценить их. Эти попытки были дополнены восстановлением в сословных правах проскрибированных при Сулле и лишенных сословных привилегий в соответствии с решениями цензоров или по суду (Caes. В. С., III, 1; Cic. Ad Att., IX, 14, 2; X, 4, 8; Plut. Caes., 37; Suet. Iul., 41; Dio Cass., XLI, 18; XLIV, 47). Традиция связывает lex de proscriptorum liberis с законом об отмене lex Pompeia de ambitu и относит их принятие ко времени I диктатуры Цезаря. Среди античных авторов лишь Веллей Патеркул называл эти законы в общем списке деяний Цезаря и некритически ставил в один ряд с мероприятиями периода эдилитета (Vell., II, 43, 4). В данном случае античный историк, безусловно, ошибался: во-первых, в должности эдила Цезарь не обладал подобными полномочиями; во-вторых, античную традицию определяет собственное свидетельство Цезаря (Caes. В. С., III, 1). Можно допустить предположение Г. Ферреро о том, что проведение lex de proscriptorum liberis через комиции было поручено Антонию накануне первой испанской кампании с целью успокоить общественное мнение и сгладить то негативное впечатление, которое произвела на римлян конфискация Цезарем средств государственного казначейства {573} . Это вполне укладывается в логику политических событий. Однако, как сообщал сам Цезарь, рассмотрение дел в соответствии с lex de proscriptorum liberis осуществлялось лично им, следовательно, закон вступил в действие уже после возвращения Цезаря из Испании осенью 49 г.

Принятые в 49 г. законы о восстановлении в правах проскрибированных и осужденных были дополнены объявлением в августе 45 г. всеобщей амнистии, которая касалась, прежде всего, помпеянцев (Suet. Iul., 75). Т. Моммзен, а вслед за ним Г. Ферреро и другие историки считали, что амнистия была проведена в 44 г. В датировке этого события мы считаем необходимым опереться на античную традицию, в частности на сообщение Аппиана (Арр. В. С., II, 107). Кроме того, этот закон вполне согласуется с серией примирительных мероприятий, проведенных Цезарем сразу после возвращения из второго испанского похода, а также с получившими в это время в среде римской аристократии надеждами на восстановление республиканского образа правления (Cic. Ad Att., XIII, 40, 1).

Сам Цезарь понимал «милосердие» в традиционно римском смысле: милосердие к согражданам было такой же обязательной нормой, как суровость к врагу {574} . Однако он придавал политике dementia более широкое контекстное значение: не только внимание к друзьям и забота о клиентах, но терпимость к людям, настроенным враждебно к нему (Suet. Iul., 75). В известной степени его позицию отражали слова о смерти Катона Утического, которая была ненавистна ему так же, как Катону было ненавистно спасение, дарованное Цезарем (Plut. Caes., 54), а также о том, что он «никогда не хотел напрасно пользоваться (злоупотреблять) кровью солдат и лишать Римское государство какого-нибудь из двух войск — neque se um-quam abuti militum sanguine neque rem publicam alterutro exercitu pri-vare voluisse» (Caes. В. С., III, 90; Plut. Caes., 48; ср.: Cic. Ad Att., IX, 7). Кроме того, Цезарь приказал сжечь переписку Помпея, чтобы не испытывать ненависти к тем, кто там упоминается; проявил заботу о помпеянцах, оказавшихся в Египте; не преследовал самых близких родственников Помпея — простил его дочь и внуков (В. Afric, 95, 3; ср.: Suet. Iul., 75, 3; Dio Cass., XLIII, 12, 3) [70] .

В соответствии с принципом милосердия Цезарь выстраивал свои отношения с римской политической и интеллектуальной элитой: всех, кто поддерживал его, он одарял почетными должностями; ко всем, кто выступал против, относился Снисходительно (ср.: Тас. Ann., IV, 34). Гая Меммия, резко обличавшего самовластие Цезаря, он тем не менее поддержал во время консульских выборов. Гая Кальва, который высмеивал его в своих эпиграммах, Цезарь простил и даже первый написал ему примирительное письмо. Поэта Валерия Катулла, который, по признанию самого Цезаря, «заклеймил его вечным клеймом» в своих стихах, простил и даже пригласил к обеду (Suet. Iul., 72—73). Оскорбительные сочинения Авла Цецины и Пифолая он воспринял спокойно (Suet. Iul., 75, 5).

В данном контексте интересны отношения Цезаря с Гаем Саллюстием и Цицероном. Саллюстий, откровенно поддерживавший диктатора, был назначен им в качестве наместника во вновь образованную на территории Нумидии провинцию Новая Африка (В. Afric, 97). Позднее, после наместничества, Цезарь неизменно оказывал поддержку Саллюстию. С Цицероном у Цезаря сложились довольно сложные отношения. С одной стороны, они были принципиальными противниками в вопросе о власти и перспективах развития Республики, с другой — видели необходимость перемен, это сближало их и в некоторые периоды придавало отношениям если не дружеский, то вполне корректный характер{575}. Не случайно именно Цицерон определил цену и значение политики милосердия Цезаря, превозносил его милосердие и подчеркивал, что таким образом Цезарь действует «на благо государства — ad bene de re publica… и ставит авторитет сената и достоинство государства выше его (личных) обид и подозрений — auctoritatem huius ordinis (senatus. — H. Ч.) dignitatemque rei publicae tuis vel doloribus vel suspicionibus anteferre» (Cic. Pro Marc, 2—3). Вместе с тем он считал, что это была политика видимого (призрачного) милосердия — политическая маска Цезаря — clementiae species, с помощью которой он пытался привязать к себе и сторонников и противников (Cic. Phil., II, 116, 13).

В целом по верному, на наш взгляд, определению В. Н. Парфенова, политика dementia Caesaris в отношении римской элиты была «тестом на лояльность»{576}. Безусловно, она составляла важный элемент социально-политической стабилизации. По крайней мере, таким образом Цезарь обеспечил нейтралитет наиболее мобильных (средних) слоев римского гражданства и в значительной степени его консолидацию вокруг личности диктатора. В самом общем виде этот тезис признается всеми исследователями, начиная со времен Т. Моммзена{577}. Диссонирует с ним мнение С. Л. Утченко, который считал, что политика милосердия не оправдала себя и «была крупной политической ошибкой»{578}. С подобной оценкой невозможно согласиться: акты милосердия Цезаря находили у современников, даже наиболее оппозиционно настроенных, понимание и вызывали их одобрение. Так, Цицерон говорил: «Ничто не пользуется такой народной любовью, как доброта; ни одно из многих твоих (Цезаря. — Н. Ч.) достоинств не является замечательнее и не заслуживает большей признательности, чем милосердие. Ведь люди более всего приближаются к богам не иначе, как даруя спасение (другим) людям. — Nihil est tam populare quam bonitas, nulla de virtutibus tuis plurimis nee admirabilior nee gratior misericordia est. Homines enim ad deos nulla re proprius accedunt quam salutem hominibus dando» (Cic. Pro Lig., 37—38). Известно, что было принято общее решение посвятить Цезарю храм Милосердия. Плутарх подчеркивал, что римляне считали это решение имеющим основания (Plut. Caes., 57).

Итак, исходя из анализа политической практики Цезаря, предпринятых им реформ и его образа жизни, можно допустить, что в целом сословная проблема занимала его в незначительной степени. Он относился к сословным различиям, по-видимому, как к некой условности, а его методы политической борьбы и социально-политическая практика имели до некоторой степени над сословный характер. Мы употребляем термин «надсословный» как своего рода метафору и не придаем этому определению абсолютного значения, как это делал Т. Моммзен, а среди отечественных историков — Н. А. Машкин{579}. Наиболее резко и прямолинейно идея «надсословного», «надклассового» характера политики Цезаря в период его диктатуры была выражена Л. Парети{580}, который довольно подробно рассмотрел реформаторскую деятельность диктатора, не затронув, правда, вопрос о социальных основах его возвышения и его социальной опоре. На наш взгляд, в отношении Цезаря к сословной проблеме проявляется, прежде всего, его имперское мышление: он назначал на должности, награждал знаками отличия, завязывал дружеские отношения, предоставлял римское гражданство и т. п. невзирая на социальный статус.