Чтение онлайн

Таким образом, династический принцип был важнейшей составляющей власти триумвиров. Он если и не позволял в силу римской республиканской традиции наследовать власть, то предоставлял возможность опереться на авторитет Цезаря и усилить собственное политическое положение.

Другой важнейшей составляющей власти триумвиров был «вождистский» момент, который не только определял имидж их власти, но обеспечивал саму эту власть. В середине I в. в Римской республике политическое влияние и политическая роль определялись главным образом наличием реальной силы, способной оказать давление и на народ, и на сенат. Такой реальной силой выступала армия. Примеры диктаторских режимов Суллы и Цезаря показали, что официальная республиканская власть (сенат) утратила монополию на военную сферу. Более того, она сама оказалась в зависимости от лояльности полководцев, которые в своем стремлении к власти могли прибегнуть к насилию, и их легионов, которые «по приказанию какого-либо вождя могли установить господство над отечеством» (Арр. В. С., III, 90){633}.

Триумвиры отчетливо понимали это. Политическая активизация каждого из них началась с концентрации легионов. В любой ситуации они искали поддержки прежде всего у армии. Сам факт заключения союзнического договора Лепида, Антония и Октавиана выглядит как подготовка военного путча: их встреча в Бононии проходила в присутствии легионов — по одному от каждого участника встречи; и было продемонстрировано, таким образом, не конституционное обоснование притязаний на власть, а, скорее, возможность реального давления на Республику (сенат и народное собрание) с целью осуществления собственной политической воли (Plut. Ant., 19; Cic, 46; Арр. В. С., IV, 2; Dio Cass., XLVI, 55; Flor. Ep. bell., II, 163). Армия должна была стать гарантом заключенного союза.

Решение народного собрания от 27 ноября 43 г. о создании триумвирата было по существу военной инспирацией: по свидетельству Аппиана, Октавиан, Антоний и Лепид при вступлении в должность наполнили Рим вооруженными отрядами, комиции состоялись «среди войск» (Арр. В. С., IV, 7). На роль армии в утверждении II триумвирата обращают внимание практически все исследователи, подчеркивая, что именно нежелание легионеров воевать друг с другом привело к оформлению политического союза{634}. По существу, узурпацией власти, осуществленной с помощью армии, явился и Тарентский договор 37 г., продливший полномочия триумвиров еще на пять лет (Suet. Aug., 16; Арр. В. С., V, 95; Dio Cass., XLVIII-XLIX; LIV){635}.

Армия цементировала политический союз. 30 мая 43 г. Лепид направил в Рим письмо к сенату и римскому народу, в котором оправдывал свое сближение с Антонием именно позицией легионеров (Cic. Ad Fam., X, 35; ср.: Cic. Ad Fam., X, 11, 2; Plut. Ant., 18). Оправдания Лепида не были лишены основания. Известно, что в его армии были распространены проантонианские настроения. Особенно активно за Антония выступал 10-й легион (Арр. В. С., III, 83). Вслед за Р. Росси В. Н. Парфенов справедливо предполагает, что такие настроения могли провоцироваться самим Антонием с помощью самых различных способов, и прежде всего подкупа{636}.

Однако это не меняет общей характеристики настроений, царивших в армии Лепида: его легионеры срыли вал, впустили антони-анцев, а затем и самого Антония (Арр. В. С., III, 84). Ф. Марш считает, что и переписка, которую Лепид вел с Цицероном, и его заверения в преданности сенату, и особенно детали братания его армии с армией Антония были «хорошо поставленной комедией»{637}. Учитывая процезарианские настроения Лепида и его отношение к событиям 15 марта 44 г., можно допустить такую оценку. Однако более важным, вероятно, было другое обстоятельство: Лепид отчетливо понимал, что в противном случае армия не пойдет за ним. Армия влияла на военно-стратегическое положение триумвиров. Под давлением легионов триумвиры неоднократно шли на примирение. В частности, именно так был заключен Брундизийский мир (Vell., II, 76, 3; Plut. Ant., 30; Plut. Ant., 30; Арр. В. С., V, 64; Dio Cass., XLVIII, 30). Именно позиция легионов, находившихся под командованием республиканцев, во многом определила разгром главных защитников сената и республики — Брута и Кассия. Показательна в этом отношении история заговора, инспирированного Гаем Антонием в армии Марка Брута (Plut. Brut., 26; Dio Cass., XLVII, 23; ср.: Cic. Ad Brut., I, 2, З){638}. И хотя заговор был раскрыт, что, по верному замечанию Дж. Уотсона{639}, говорит об отсутствии единого цезарианского фронта, важно подчеркнуть: движение развивалось под цезарианскими лозунгами и способствовало, таким образом, разложению морального духа республиканской армии, а следовательно, укреплению позиций триумвиров. В конце концов, именно массовое дезертирство легионеров Брута и Кассия во многом определило военное поражение республиканцев: после поражения при Филиппах у Брута, например, оставались 4 легиона, но они отказались подчиняться и сообщили о своем намерении капитулировать (Арр. В. C., IV, 131). Причиной разгрома и гибели Секста Помпея также можно считать тот факт, что его армия в 36 г. перешла на сторону Антония (Арр. В. С., V, 97—121; 133—145; Dio Cass., XLIX, 49).

Наконец, армия предопределила формальный распад триумвирата и переход политической борьбы на новую стадию — за единоличное военно-политическое лидерство. Показательна в этом отношении ситуация, сложившаяся на Сицилии после разгрома Секста Помпея. Лепид сконцентрировал там 22 легиона против 7 легионов Октавиана. Имея очевидное превосходство, Лепид потребовал от Октавиана покинуть Сицилию. Однако легионеры отказались сражаться{640}. Лепид остался без армии, был вынужден сдаться, Октавиан лишил его власти и отправил в ссылку (Vell., II, 80, 1; Suet., Aug., 16; 54; Арр. В. С., V, 122—126; Dio Cass., XLIX, 14; L, 11—12). Хотя политическая ситуация, возникшая в 36 г., была гораздо сложнее{641}, поскольку на ее развитие влияли и «подрывная» деятельность Октавиана среди легионеров Лепида, и близость Лепида, в том числе и родственная, к республикански настроенным кругам, и т. п., нельзя отрицать того факта, что именно отношение армии к происходившим событиям определило их исход. Необходимо обратить внимание на общую тенденцию военно-стратегического поведения легионеров. Дезертирство имело четкую направленность: сначала от противников цезарианцев к триумвирам, а затем — к Октавиану. Цезарианская и постцезарианская армия, волею судьбы вынужденная сражаться в разных лагерях, искала лидера, способного заменить ей Цезаря.

Настроения армии определяли общественное настроение в Риме{642}. Думается, не остались незамеченными в римском обществе куплеты, которые распевали воины во время триумфа Лепида и Мунация Планка: «Не над германцами, но над галлами торжествуют оба консула — De Germanis, non de Gallis duo triumphant consules» (Vell., II, 67, 2). Заметим, что термин germanus — Germanus обозначал в латинском языке не только «германец», но и «родной брат». Было известно, что оба консула включили в проскрипционный список своих родных братьев. Таким образом, куплеты приобретали характер социально-политической сатиры, выражали общее мнение по поводу политики триумвиров и отчасти это мнение формировали.

Армия была опорой социальной политики триумвиров: при осуществлении землераспределения и подавлении выступлений римско-италийского населения, недовольного осуществляемой ими экономической политикой; во время проскрипций и т. п. (Арр. В. С., IV, 35).

Таким образом, все решения II триумвирата, в том числе и в отношении самих триумвиров, принимались не только при участии легионов, но порой под их давлением, во всяком случае, с оглядкой на реакцию солдат и ветеранов{643}. Характерное суждение в этом отношении высказал Децим Брут в письме к Цицерону, написанном еще 5 мая 43 г. сразу после победы над Антонием под Мутиной. Он писал: «…Цезарю (Октавиану) невозможно приказать, но и Цезарь не может приказать своему войску — одно хуже другого — sed neque Caesari imperari potest nee Caesar exercitui suo, quod ut-rumque pessimum est» (Cic. Ad Fam., X, 10, 4). Ситуация усугубилась во время правления II триумвирата и особенно после победы триумвиров над республиканцами, когда стало очевидно, что теперь «война велась не ради пользы Рима, а в интересах правителей, желавших произвести государственный переворот» (Арр. В. С., V, 12). Италия и провинции оказались наводнены солдатами и ветеранами. Накануне сражения при Филиппах, по подсчетам П. Бранта, на которые опирается и А. Б. Егоров, армия цезарианцев насчитывала 110 тыс. человек, республиканцев — 90 тыс.{644} Со времени основания союза до формального распада триумвирата, т. е. с 43 по 36 г., количество легионов, стоявших под командой триумвиров, увеличилось более чем в 2 раза. Власть фактически перешла к легионам. К правителям, нуждавшимся в солдатах как опоре своей власти, воины относились с пренебрежением. Аппиан рассказал характерный эпизод: однажды накануне земельных раздач ветераны собрались на сходку с раннего утра и порицали Октавиана за долгое отсутствие; тогда центурион Нонний стал упрекать их за непочтение к командующему; за это они убили его, а труп бросили на дороге, по которой должен был пройти Октавиан (Арр. В. С., V, 16). Характерное суждение по этому поводу мы встречаем у Веллея Патеркула, который отмечал, что «в большинстве случаев, сознавая свою многочисленность, (войско) уклоняется от военной дисциплины и считает, что, чего не достигло просьбами, может выжать (силой) — …plerumque contemplatus frequentiam suam a disciplina desciscit et, quod cogere se putat posse, rogare non sustinet» (Vell., II, 81, 1).

Это определяло сложное отношение триумвиров с армией. С одной стороны, чтобы противостоять политическим противникам, они были вынуждены постоянно наращивать численность своих войск, с другой — вести умелую политику, направленную на сдерживание агрессивных настроений легионеров. Отношения триумвиров с легионами осложнялось еще и тем, что, несмотря на разногласия вождей, солдат объединяли узы политического единства: большинство из них служили в армии Цезаря и ощущали солидарность друг с другом, были одинаково опытны и выучены. Это приводило к братанию противников, включению побежденных в войска победителей, а в случае открытого военного противостояния — к особой ожесточенности и т. п. (Арр. В. С., III, 67; IV, 137; V, 46—47){645}. В такой сложной обстановке триумвиры должны были добиться оптимального баланса между преданностью войска, его лояльностью и должной боеспособностью.

Моральная проблема для триумвиров состояла в том, что они вели междоусобные войны. В этом случае сложно было взывать к проявлению истинной воинской доблести, т. к. традиционно считалось, что только в борьбе с внешним врагом проявляется настоящая доблесть — vera virtus.

В организации и управлении огромными воинскими континентами, стремясь обеспечить их верность и боеспособность, они прибегали к самым различным организационным социально-политическим, социально-экономическим и морально-психологическим средствам.

Важнейшим моральным стимулом была присяга, которую легионы давали полководцам. Обычай приносить клятву был чрезвычайно древним{646}. Этой клятвой устанавливалась персональная связь воинов и полководца настолько, что порой забывались цели и смысл войны. Именно так действовали легионы Антония в битве при Мутине, «разгневанные, обуреваемые честолюбием, больше следуя собственной воле, чем приказу полководцев, считая эту битву своим личным делом» (Арр. В. С., III, 68). Принесение присяги преследовало комплекс политических и военных целей, но прежде всего имело военный характер{647}. Не случайно это средство активно использовал Октавиан{648}. Подобной клятвой пытался связать своих сторонников и Антоний (Dio Cass., L, 6, 6), но подробной информации об этом нет.