Чтение онлайн

Резкий переход от прославления идей абсолютной свободы, сродни анархии, к тезису о новых господах и рабах, кажется, ничуть не смутил ни Анну, ни Толяна. Они оба были слишком взволнованны, чтобы замечать свою собственную непоследовательность.

— Я не хочу делаться ничьим рабом или рабыней, — уверенно заявила Аня.

Толян посмотрел на неё внимательно и сказал покровительственным голосом:

— У тебя ещё есть шанс выбраться в люди. У меня есть друзья в Курчатовском институте — Вадик и Димон, которые работают сейчас над созданием своей собственной сети. На сегодняшний день это ещё очень ограниченный проект, доступ к которому открыт только небольшому числу исследователей. Но уже в скором времени к нему смогут присоединиться все желающие.

Потом, понижая голос, как бы боясь быть подслушанным, он добавил:

— Есть ещё такая организация, как «Гласнет» — происходит от слова гласность, а «нет», точнее «нэт», означает по-английски «сеть». Ею занимаются американцы, но они дают доступ к ней и русским, особенно избранной группе профессоров, экологов, юристов и журналистов, то есть всем тем людям, кого они считают проводниками идей демократии. Я думаю, если бы твоя мама захотела, она добилась бы, чтобы её компьютер включили в сеть.

— Моя мама никакой не профессор, и не юрист, и не эколог, — отозвалась Аня. — Она всего лишь школьный учитель.

— Я знаю и другое, — сказал Толян. — Я слышал от своих «предков», что она у тебя очень прогрессивная.

Аня об этом как-то никогда ещё не задумывалась. Она не вполне даже понимала значение таинственного слова "прогрессивная". И в данный момент её интересовало другое.

— Ты обещал научить меня работать на компьютере, — напомнила она Толяну.

— Точно так, точно так, — кивнул он, и сыграл пальцами короткую увертюру на клавиатуре. У Анна дрогнуло сердце. На экране появились столбцы цифр. — Это — код программы, — объяснил он безо всякого перехода. — Машина во всём их слушается. Давай я тебе объясню…

Следующие три часа пролетели для Ани, как три минуты. Пальцы Толяна отплясывали свой странный танец на клавиатуре, и машина во всём оказывалась ему покорной. Наряду с объяснением технической стороны дела, Толян не преминул ещё немного пофилософствовать. Он использовал много неизвестных для маленькой Ани слов, называл себя демиургом, который когда-то сможет создавать целые миры из цифр и тут же разрушать или видоизменять их безо всякого сожаления. Тогда он еще не думал, что те цифры, которыми он в будущем будет вертеть, будут не коды компьютеров, а астрономические суммы денег.

Теперь же Толян был поражён тем, как легко и естественно маленькая Аня усваивала его сложную науку. Даже вопросы, которые она то и дело задавала, выдавали глубину её понимания и интереса к новой теме.

— Я чувствую в тебе недетский талант, девочка, — признался Толян, когда обе стрелки часов опустились в самый низ, на половину седьмого, то время, когда мама обычно приходила с работы. — В тебе есть всё, чтобы стать легендой российского программирования. А я войду в историю на правах первооткрывателя великого таланта Анны Дмитриевой!

Некоторые были замужем или женаты, что было плохо, а другие делали вещи ещё более отвратительные.

Редьярд Киплинг. «Печать зверя»

2007, 5 сентября, Москва—Рим

Серебряный «Боинг» мягко урчал в небесах, баюкая и усыпляя своих пассажиров. Последние сорок восемь часов Анна провела фактически без сна, готовясь к поездке и изучая материалы дела, и даже теперь ей ещё тяжело было остановить бег своих мыслей. Она попросила у стюардессы подушку, и закрыла глаза в попытке привлечь сон. Но сон не шёл. Её сознание цеплялось за любую мысль, любое слово. А прямо впереди неё расположились две женщины невнятной, кажется кавказской, национальности, разнаряженные, словно новогодние ёлки, и пытались решить кроссворд из какой-то дорожной газетки.

— Место отдыха в пустыне, из пяти букв, начинается с «о»…

— Отель, — отозвался голос впереди.

«Оазис», — про себя подумала Анна. Она огляделась вокруг, надеясь, что кто-нибудь поговорит с нарядными любительницами загадок, призовёт их к тишине. Но никому, кроме неё, они, по-видимому, не мешали. Анне придётся ждать, пока они решат весь кроссворд, а точнее, оставят попытки решить его.

Она закрыла глаза и стала думать о человеке, с которым в скором времени ей предстоит встретиться. Как она узнала из предоставленного ей генералом Смирновым досье, Адриан Фера являлся потомком знатного, но разорившегося аристократического рода. По всей видимости, он был последним представителем древнего графского рода — рода воинов, землевладельцев и юристов. В своё время он получил две докторские степени из самых престижных римских университетов. Он получил несколько наград как выдающийся педагог и исследователь, опубликовал ряд статей на различные исторические и искусствоведческие темы, а его книга, которую Анна начала читать, произвела немалое волнение среди специалистов в области истории архитектуры. Одни не скупились на похвалы, называя профессора Фера гением, другие отзывались о проделанном им исследовании холодно и скупо, третьи клеймили книгу как ненаучную.

Читая материалы по делу следствия и суда, Анна столкнулась со странным фактом: профессор Фера напрочь отрицал всякую память о совершённом им убийстве. Он утверждал, что помнит только то страшное утро, когда он проснулся в своей постели весь в крови. Со слов профессора выходило: он понял, что это не его кровь, из того, что, когда стал смывать её, не обнаружил на себе никаких ран или увечий. Он помнил также о том, что накануне вечером был вместе с Робертой — ужинал в небольшом ресторанчике в старом квартале Рима. И ещё он помнил, что перед расставанием они крепко поссорились. Роберта пулей выскочила из ресторана, и он устремился за ней вслед. Что было после этого, профессор Фера не помнил, — так, по крайней мере, он утверждал. Анна могла отчасти поверить в это. Ее заболевание с годами никуда не делось, и временами у Анны были провалы в памяти. Обычно она даже не замечала этого. И только когда Анна задумывалась, пытаясь, к примеру, вспомнить, как она заходила в Метро, или как оказалась в том или ином месте, она понимала, что не может дать себе в этом отчета. Кроме того, она знала, что иногда память блокирует доступ к тем событиям, которые по каким-то причинам мозг отказывается принять. Впрочем, в случае с профессором, более вероятным для Анны казалось, что, разыгрывая амнезию, профессор Фера выстраивал себе мост из тюрьмы в больницу. Чего ему в конечном счёте и удалось достичь.

Анна теперь знала, что на момент смерти Роберта была на третьем месяце беременности. Также было выявлено, что Адриан Фера был отцом этого не родившегося ребёнка. Одно время следствие даже рассматривало беременность Роберты как главный мотив убийства: как оказалось, на время связи с Робертой профессор Фера был уже обручён с другой женщиной — дочерью ректора университета. Этот брак открывал перед ним огромные возможности, и у полиции были серьезные основания полагать, что Роберта требовала расторжения наметившегося брака и угрожала, в случае бездействия Адриана Фера, рассказать родителям о том, что беременна. Однако позднее на передний план вышла ритуальная сторона этого преступления…

— Соратница Флоры — начинается тоже с «эф»…

«Фауна», — отметила про себя Анна.

Ей больше не хотелось думать ни об убийстве, ни об убийце. Она задумалась о человеке, сыгравшем в её жизни роль, мало в чём уступающую родительской. Это была тётя Майя, Майя Барат-Варнидзе. Она не была Аниной тётей, но никак иначе Анна называть её не могла.

Отец тёти Майи был грузинских и испанских кровей, но её мать была русская, что несколько смягчало как характер, так и черты лица тёти Майи. Предки Майи по отцовской линии, насколько взор мог охватить прошлое, служили Российской империи. Отец был директором крупного партийного издательского дома, дед служил Советам на разных ключевых постах, а прадед в своё время служил царю, но с приходом советской власти сделался послом молодой республики в Испании, где и женился на испанке.

В отличие от многих других партийных деятелей бывшего Советского Союза отец Майи всем сердцем верил в идеалы провозглашённых некогда идей и вполне сознательно выстраивал свою жизнь согласно «Моральному кодексу строителя коммунизма». Под конец коммунистической эры эта вера оставила его ни с чем, если не считать двух квартир в Москве — своей и дочери. В течение пяти лет после своей отставки отец, тоже вполне сознательно, споил себя насмерть — вероятно, чтобы не видеть краха всех своих идеалов и надежд. Вместе с ним великая династия государственных деятелей подошла к концу. Тётя Майя была последним её представителем. Она никогда не вышла замуж — говорила, что была для этого слишком умна и образованна.