Чтение онлайн

— Нет, — Адриан с трудом сдержал улыбку. — Это святой Варфоломей. Согласно преданию, с него живого сняли кожу. В руках он держит нож, которым это было сделано, и свою кожу. А теперь приглядись к ней поближе, — попросил он, — к содранной коже.

Анна ахнула. То, что она сперва приняла за безжизненное худое тело в руках святого, было портретом чрезвычайно измождённого, но, видимо, живого ещё человека, от которого осталась одна кожа. Лицо свисало где-то посередине туловища. Оно не сияло триумфом победы, как лицо Варфоломея, — это было измождённое и печальное, не торжествующее, но и не мучимое агонией лицо. Живыми в нём были только глаза — под кожей не было ни одной мышцы. Его можно было, как перчатку, надеть на кого угодно — это была кожа художника.

— Он не рисует себя ни среди спасённых, ни среди погибающих, — заметил Адриан. — Он единственный на всей фреске, кто ещё не знает своей вечной участи, — наверное, так устал, что ему тяжело об этом даже думать.

Когда они выходили из капеллы, Анна думала о том, что так, видимо, чувствовали себя и Булгаков, и Пастернак, и Набоков, и другие великие мастера — неважно, слова или кисти. Таким казался ей теперь и сам Адриан. Ей было жаль его, но к её жалости примешивались страх и непонимание. Она не могла понять, как он мог совершить такое бесчеловечное убийство. Раздвоенная личность? Но она никогда ещё не видела Адриана Второго. А ведь именно этого, как она понимала, хочет добиться генерал Смирнов. Анна отнюдь не желала ему в этом содействовать, но у неё не было выбора. И чтобы сделать это, чтобы ускорить его «самораскрытие», она должна была вывести на сцену Винченцо.

— Послушай, Адриан, — тихо сказала она, беря его за руку. — Я должна тебе что-то сказать…

Адриан остановился и внимательно посмотрел в её светлые, как летнее море, глаза.

— Ты хочешь, наверное, сказать мне, что встретила кого-то. И что он тебе очень нравится. И, видя мою растущую привязанность к тебе, хочешь провести эту «операцию» как можно безболезненнее… Так?

Анна оторопела. Она должна была признать, что Адриан более проницателен, чем она предполагала. А может быть, он даже следил за ней?

— В общем, так, — призналась она.

Адриан кивнул. Похоже, он нисколько этому признанию не удивился.

— Я догадывался, что это так. С того самого дня, когда я водил тебя в Дом грифонов… Ты тогда опоздала и прибежала вся такая возбуждённая, взволнованная. Я понял, что ты, наверное, влюбилась.

— Прости меня, Адриан, если сделала тебе больно, — попросила Анна.

— Больно? — он внимательно посмотрел на неё. — Да, немножко больно… Но это ничего. Эта боль — как от электрического дефибриллятора. Но я всё ещё рассчитываю на местную анестезию.

— И что может послужить ею?

— Я принял удар на свои уста, оберегая твои от неудобства, — сказал Адриан.

Несколько мгновений они молча смотрели в глаза друг другу, а потом Анна приблизилась к нему, закрыла глаза и поцеловала. Когда их губы встретились, перед Анной как будто мелькнул образ другого Адриана — какого, она не успела рассмотреть. Но сердце её забилось чаще. Она сделала шаг назад.

— Спасибо! — тихо и вполне серьёзно произнёс Адриан. — У меня совсем не осталось боли! Кстати, — добавил он, — когда ты собираешься его мне представить?

— Откуда ты знаешь, что я собираюсь… хочу это сделать? — удивлённо спросила Анна.

— Ты сказала мне об этом своим поцелуем. Приводи его в любое время. Будет интересно познакомиться. Кто же он, если не секрет?

— Семинарист. Будущий священник.

Адриан с любопытством посмотрел на неё.

— «Веселись, юноша, в юности твоей, но помни, что за всё надо будет дать ответ», — процитировал он. — Так, кажется, пишет премудрый Екклесиаст?..

…Тем вечером она снова подошла к окну своей комнаты и посмотрела на парящий в ночном воздухе купол собора Святого Петра. Она подумала, что, наверное, миллионы и миллионы верующих со всего мира желали бы сейчас быть там, где она сегодня побывала, и видеть то, что она видела.

«Но что это значит — верить в Бога? Неужели вера может согревать, утешать? — размышляла Анна. — Как бы, интересно, всё было, если бы я верила? Неужели мне стало бы спокойнее, увереннее, веселей? „Опиум для народа“, — горько улыбнулась она, вспоминая слова Карла Маркса о религии. — Мне бы сейчас не помешал такой опиум».

То, что я знаю о небесных науках и Священном Писании, я выучил в лесах и полях. У меня не было других учителей, кроме дубов и берёз.

Бернар Клервоский (1091–1153)

1227, 19 августа, Абруццо

Неспешным шагом, прощаясь с родной землёй, Пьетро прошёл за окраину деревни, через небольшую рощу, где ему было знакомо каждое дерево, под гору, к церкви Святого Луки, в которой восемнадцать лет назад он был крещён. Оттуда зашагал в гору, в сторону необитаемых лесов и холмов, где, несмотря на запрет господ, крестьяне охотились на зайцев и кабанов.

В тот день Пьетро навсегда покидал родной дом. Он не уходил «в мир» — в город, в столпотворение грязных узких улиц, на которых иногда даже двум пешеходам было нелегко разойтись. За всю жизнь Пьетро побывал в Изернии лишь дважды, посещая своих братьев и сестёр, которые перебрались в город и нашли работу в ремесленной мастерской. Они были хорошими работниками, и их семьи достаточно прочно стояли на ногах. Но не к этой жизни стремился Пьетро — он уходил из мира, чтобы отдать свою жизнь служению Богу.

Поднявшись на холм, Пьетро в последний раз оглянулся на родную деревню и через прохладный утренний воздух, слегка тронутый дымкой тумана, увидел фигуры трёх женщин, стоящих возле дома, — его мать и двух сестёр. Одна из сестёр была старше его — старая дева, которую замуж уже никто не возьмёт. Другая была на два года младше его, и её шансы выйти замуж тоже таяли с каждым летом. Старшая сестра хотела уйти в монастырь, но, так как она не могла принести с собой ни денег, ни земель, её не приняли.

«Что ж, — думал Пьетро, — на всё воля Божья. Кто-то ведь должен остаться, заботиться о матери». Сам Пьетро был уверен, что его в монастырь примут — в это верила и мать, да и все, знавшие его. Пьетро помахал женщинам в последний раз и, чтобы не искушаться, поспешно смахнул слезу и шагнул в сторону леса.

Птичий хор с зелёных деревьев прославлял Творца своим радостным пением, которое позднее, с приходом зноя дня, несколько стихло, уступая место стрекотанью, жужжанью и шороху насекомых в мягкой ароматной траве. Молодое, сильное тело Пьетро наслаждалось каждым движением, каждым шагом, вздохом, взглядом, звуком.

«Я дивно устроен», — вспомнил Пьетро слова псалмопевца. В эту минуту он совсем забыл о том, что лицо его было обезображено глубоким шрамом. Никто не видел его сейчас — никто, кроме его Небесного Отца. А Пьетро знал, что Бог любит его таким, какой он есть. В Его глазах Пьетро чувствовал себя совершенным. Да и всё вокруг него было прекрасно, отражало великолепие Божьего творения, без всяких ещё признаков людского вмешательства. Он шёл по окраине леса, и слева от него простирались сочные луга, плавно переходящие в холмы и возвышенности, заросшие лесом, а справа стеной стояли толстые стволы деревьев.