Чтение онлайн

— Согласен, — примирительно ответил Адриан. — Тем более что проверить нам возможности не представится.

Она прижалась к нему ближе. У неё как-то по-особенному болела, кружилась голова — то ли от голода и жажды, то ли от хождения кругами. Такого рода хождение каким-то образом действительно влияло на работу её мозга. Перед ней чаще и чаще, и не во сне, а когда они просто сидели или даже шли, стали возникать из темноты явственные зрительные образы. Она вспомнила, будто увидела своими глазами, как танцевал в их маленькой московской квартирке Толян. Сердце у неё в тот миг сжалось — ей стало так жаль его, будто что-то с ним случилось. Как он будет без неё? Как будет без неё мама?

Сны её тоже сделались осязаемыми и такими странными, что Анна прилагала теперь немало усилий к тому, чтобы не думать о них и сосредотачиваться на счёте шагов. Сны приносили ей теперь странное отдохновение, но и тревожили её. В этих снах она непременно летала. И в этих снах непременно был яркий свет. Вот этим утром, или вечером, или днём, она проснулась — и вдруг поняла, что может летать. Всё её тело наполнилось силой, налилось светом. Она знала, что может улететь из этого мрака, улететь к свету, который теперь зовёт её. Она знала, что её не сможет удержать даже подземелье. И она тотчас взмыла вверх, в темноту, и со страхом и радостью, переполненная счастьем и надеждой, летела и летела, пока не вырвалась на поверхность, к ослепительно яркому свету. И тогда она уже ничего не видела — только свет вокруг неё и в ней самой. Ей казалось, что она часть этого света, этих осязаемых золотых его снопов! В эти минуты ей было так же хорошо, как тогда, на катке…

И подобный сон снился ей уже не раз. Но потом она вдруг вспоминала, что Адриан остался там, во мраке, заживо погребённый в большую могилу под названием «Лабиринт», и на неё обрушивался страх и угрызения совести. Как она могла бросить его? Как могла не подумать о нём! Где его теперь искать? Неужели возвращаться в это страшное подземелье? Её терзали муки совести и страх одновременно. От этой страшной комбинации она начинала проваливаться вниз, в темноту, и снова просыпалась, но теперь уже не могла летать. А потом ей снова снилось, что она пошла, потом легко побежала и, оттолкнувшись, полетела. И снова Свет, и снова страх, и снова пробуждение. Она рассказала о своих снах Адриану и добавила:

— Очень хочу в следующем сне, если такой будет, сразу вспомнить о тебе и полететь к Свету вместе с тобой. Я каждый раз говорю себе об этом и каждый раз забываю о тебе и улетаю. Неужели я такая бессовестная, а? — она погладила его по голове.

— Я когда-нибудь благодарил тебя за то, что ты пошла со мною? — задал он встречный вопрос.

— А ты и правда мне за это благодарен? — спросила Анна, и её тихий голос дрогнул.

Он обнял её и прижал к себе.

— Я страшно зол на тебя, Анна… Я страшно, страшно зол. Ты могла бы быть сейчас где-нибудь в роскошном особняке, вместе с Винченцо, возможно. Ты могла бы — могла бы — улететь. А ты тут гниёшь вместе со мной… — он не смог закончить того, что хотел ещё сказать, — не стало голоса.

— А вдруг однажды я и вправду вспомню о тебе, когда смогу летать? — мечтала она. — Я тогда улечу с тобой. Мы улетим и никогда уже не вернёмся сюда.

— Давай, — согласился он. — Давай улетим отсюда. Но, боюсь, сон этот про то, что прямо отсюда душа твоя улетит к небу. А моя душа, в лучшем случае, просто истлеет здесь. В худшем — будет вечно жариться на огне.

— Я не это имела в виду… То есть сон совсем не о том, — запротестовала Анна. — К тому же, — сказала она уже более примирительно, — это всего лишь сон.

Ей стало нестерпимо жаль его. Теперь она могла по-настоящему оценить всю утончённость той смертельной пытки, которой подверг их Хранитель. Осторожно, чтобы не напугать его, Анна прикоснулась ладонью к его колючей щеке. В этой кромешной тьме её руки развили способность видеть вещи. Погладив его небритую щёку, проведя ладонью по высокому лбу, прикрытым векам, прикоснувшись пальцами к тонкому носу, почувствовав каждую морщину, она вдруг отчётливо увидела его — таким и не таким, как она видела его раньше. Она только теперь по-настоящему разглядела, как он был красив! В нём не было той кричащей, почти болезненной красоты, которая отличала Винченцо. Ей казалось, что, трогая лицо, она прикасалась к его измученной, но прекрасной душе. Анна приподнялась, встала на колени и расцеловала это лицо губами, ставшими её третьим глазом, глазом любви. В то время как её два глаза были бессильны, она всё равно видела его — человека, с которым хотела бы прожить всю жизнь. И она проживёт её с ним, пусть даже такую короткую. Он был её возлюбленным — возлюбленным до смерти, до очень скорой смерти!

Прежде чем Адриан это понял, его губы откликнулись на приглашение. Ему показалось, что его усталое тело отстранилось от него, ушло, как тень, куда-то в темноту подземелья и из него восстало к жизни новое, невероятно лёгкое тело, которое могло летать и не утомляться, тело, пребывание в котором является уже достаточной наградой, утешением за все перенесённые страдания. Но поверх этого нежданного счастья, умножая его многократно, было пришедшее понимание того, что он любит и любим. Он сильнее прижал её к себе. Неужели это было возможно? И за что только выпало ему такое счастье? Она задрожала, и дрожь немедленно передалась его телу. С усилием он оторвал от неё одну руку и нащупал в темноте рукоятку короткого меча, чтобы, когда тот понадобится, быстро достать и пустить оружие в дело. И тогда они умрут счастливыми.

Анна почувствовала его движение, поняла, но ничего не сказала. Она встретилась с его губами, и они долго говорили друг другу на неслышном, непереводимом на язык слов языке любви. «Ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна», — подобно Соломону, говорили губы Адриана, когда они уплывали в далёкую страну счастья, в которой забываются все несчастья и обиды, все горечи и беды. Обо всём этом надо было навсегда забыть — не тащить же весь этот безобразный груз в последнее плавание? Они искали выход из лабиринта, а нашли любовь. И это было совсем не мало!

Время является категорией относительной там, где его есть с чем соотносить. Здесь же, в тысячелетнем царстве темноты и тишины, они производили отсчёт времени от самих себя, от своего дыхания и от дыхания другого. Им казалось, что они были вместе уже целую вечность. И всё, что было за пределами этой вечности, казалось незначительным, расплывчатым. Два маленькие «я» сливались в огромное «мы», выходили из себя, из своих узких рамок, прикасались к чему-то невидимому и вечному, закону любви, являющемуся, вопреки всему, главным законом жизни…

Анна внезапно очнулась, как ото сна. Она лежала не шевелясь, чтобы не спугнуть сладкий сон — сон, утешение от которого ещё не скоро пройдёт. «Даже в подземелье», — подумала Анна, с неохотою признавая своё истинное месторасположение. Она услышала, что Адриан как будто ищет что-то. Внезапно она поняла, что он ищет, и её сердце заколотилось так громко, что она испугалась, как бы он не услышал. В кромешной темноте и тишине подземелья тело уже не казалось беззвучной машиной — оно было полно звуков.

Адриан замер, будто действительно прислушиваясь к чему-то. Анна хотела пошевелиться, но не смогла — будто была связана по рукам и ногам. На неё накатила волна леденящего ужаса. Она снова попыталась пошевелиться, но опять ничего не вышло — тело уже не отвечало на её команды. Может, она была связана? Или её тело уже приготовилось умирать? Что ж, тем легче ей будет принять смерть.

Она слышала, как оторвался от земли железный клинок. Адриан поднялся — она чувствовала это. Анна хотела ещё сказать что-то, но мысли её путались, а язык словно прилип к гортани. «Господи! — взмолилась она. — Будь милостив ко мне, грешной!»