Чтение онлайн

Ближе к вечеру фельдфебель Фантин объявил комиссару о визите японца. Это был слуга дома Соларисов, который принес корзинку со съест­ным для Марко Радико.

Была записка и для Сартори.

«Многоуважаемый доктор Сартори, я думаю, вы не нарушите инструк­ций, если не отвергнете мою просьбу: передайте моему дорогому слуге и другу Радико содержимое этой корзинки. Это всего лишь попытка облег­чить тяготы тюрьмы. Спасибо. Примите мою самую искреннюю призна­тельность.

Пирошка Соларис».

Комиссар поднял взгляд на вежливого японца, стоявшего перед ним.

— Как чувствует себя командор?

— Плохо, синьор, — проговорил слуга твердым голосом на чистом итальянском. — Я оставил его в постели. Боюсь, несчастье уложит его в гроб.

— Скажите синьоре, я сделаю все, чтобы синьор Радико получил пода­рок. И передайте ей мой привет.

— Большое спасибо, синьор. До свидания.

Японец вышел, оставив корзинку на стуле.

— Радико еще в комиссариате? — осведомился Сартори у фельд­фебеля.

— Да. Мы переведем его в Реджина Коэли вечером.

— Тогда сделайте так, чтобы он получил эту корзинку. Но сначала тща­тельно проверьте содержимое.

Фантин вышел из комнаты.

Сартори еще раз взглянул на белую корзинку.

Едва заметная улыбка тронула его губы.

Напрямую к цели

Один из лучших ювелиров Рима оценил ожерелье в десять миллионов, не зная, что человек, давший это ожерелье на экспертизу, был унтер-офицер полиции. Когда дело дошло до того, чтобы изложить сказанное на бумаге с подписью, эта оценка подскочила до цифры восемнадцать миллионов.

— Люди обращаются с миллионами, как с карамелями, — возмущался Корона, кладя на стол комиссару ожерелье и протокол экспертизы.

— Нам не в полиции работать, а бизнесом заниматься, — пошутил Сартори. — Хорошо. Это ожерелье будет нам полезно.

И он спрятал его в карман, не заворачивая в бумагу.

Солнце скользило от карниза здания комиссариата, играло на посере­бренной раме, в которую была заключена фотография Президента Респу­блики.

— Надо бы еще раз допросить акушерку, — сказал вдруг комиссар, — но не хочется идти в Реджина Коэли. Нет, отложим. Есть более срочное дело. Бригадир, посмотрите адрес фотографа, который делал фотографии Кати. Те, из альбома.

Порывшись в объемистой папке дела Машинелли, Корона сообщил:

— Студия Рамелли, улица Бабуино, 9.

Сартори отложил в сторону кипу газет с отчетами о недавней трагедии на улице Пришано и встал.

— Идемте, посмотрим на этого фотографа.

— Какую машину приготовить?

— Неважно.

Корона выбрал автомобиль без опознавательных знаков и спустя несколько минут уже вел его сквозь хаотичное уличное движение в южном направлении. Было тепло, но держать стекла опущенными означало запол­нить автомобиль выхлопными газами других автомашин.

— Какие у вас планы насчет Рождества? — поинтересовался Коро­на. — Не думаете съездить домой?

Если бы он знал, какую рану вскрыл этим вопросом, то, конечно же, воздержался спрашивать.

— Посмотрим, — резко ответил Сартори. — Я еще не решил.

— Моя жена хочет поехать в деревню на праздники.

Впервые в жизни Сартори почувствовал ненависть к Рождеству, Ново­му году и тому лицемерию, которое окутывало праздники.

— Подайте рапорт, — посоветовал он, прикуривая сигарету. — Я буду ходатайствовать.

— Спасибо.

Остаток дороги прошел в молчании. Добравшись до улицы Бабуино, полицейские оставили автомобиль на первой свободной стоянке и дальше пошли пешком. Рядом с фотостудией находился бар, куда они зашли для начала выпить «Чинзано». Потом Сартори и Корона прошли к дому номер девять, где познакомились с Эудженио Рамелли, длинноволосым молодым человеком привлекательной наружности, со всеми признаками тщеславия, выставившим напоказ огромный галстук ярких цветов. Фотограф слушал джаз по транзистору и перелистывал «Плейбой». Обстановка вызывала у комиссара ассоциации, связанные с фигурой Сальваторе Дамма, несчаст­ного любовника Кати. В этом деле было больше любовных разочарований, чем преступлений.

Бригадир Корона представил комиссара сонному фотографу, и тот поспешил отложить в сторону журнал со всеми его голыми красотками.

— Чем могу быть полезен?

— Я знаю, что мои агенты уже были здесь, — начал Сартори. — Согласно вашему заявлению, вам неизвестна английская девушка по имени Мэри Джойс.

— Действительно, — ответил Рамелли. — Единственный Джойс, кото­рого я знаю, это английский писатель.

«Эрудированный товарищ», — подумал Сартори.

Он закурил сигарету.

— Я пришел, чтобы задать вам другой вопрос.

— Я в вашем распоряжении, комиссар.

Сверившись с записями, Сартори уточнил:

— Четырнадцатого сентября, чуть позже двадцати часов, сюда пришли две девушки, предположительно иностранки. Обе блондинки, одна помо­ложе, другая постарше. Я сказал старше, хотя ей лет тридцать, не более.

— И одна из этих девушек была Мэри Джойс, которую вы ищете?

— Да. Та, которая постарше, чтобы быть точнее.

Фотограф вздохнул.

— Господи, разве их всех упомнишь? Они приходят сюда десятками каждый день и почти все иностранки. Не буду хвастать, но моя студия — среди лучших в Риме. У меня есть победы на нескольких международных конкурсах.

— Давайте спокойно разберемся. Попытайтесь вспомнить дату четыр­надцатого сентября. Из моих записей следует, что обе девушки оставались здесь примерно до двадцати одного часа. Может быть, вы делали фотогра­фию одной из них.

Юноша снисходительно улыбнулся.

— Если они пришли после восьми и вышли около девяти, нет смысла говорить о фотографиях. Чтобы получились отличные снимки, требуется как минимум полдня, и это если все идет гладко. Нет, комиссар, они сюда зашли кое-что купить. Может, фотопленку или еще что-нибудь.

— Вы не держите книги с записями посетителей за день?

— А как же! Регистрационная книга.

— Дайте мне ее посмотреть.

Юноша передал полицейскому тетрадь, обшитую кожей. Комиссар пролистал ее до четырнадцатого сентября. Записи на страницах были довольно путаные, с многочисленными пометками ручкой против посеще­ний. Некоторые записи подтертые или сдвинутые по датам.

В глазах Сартори бросилось имя «Петра».

— Смотрите, — указал комиссар Короне. — Вам ничего не говорит это имя?