Чтение онлайн

В довершение всего в Памплоне по приезде нашем продолжал идти снег в таком изобилии и так долго, что все удивлялись необыкновенно раннему наступлению зимы.

Дороги, и прежде не очень доступные, теперь стали непроходимыми; в иных местах снег лежал такой глубокий, что ехать было немыслимо, – здесь ведь снег не затвердевает, как в северных странах, и мы на каждом шагу подвергались бы опасности быть похороненными заживо. В Памплоне мы пробыли целых двадцать дней, затем, видя, что зима на носу и улучшения погоды ожидать трудно, – эта зима во всей Европе выдалась такая суровая, какой не запомнят старожилы, – я предложил своим спутникам поехать в Фуэнтеррабию [16] , а оттуда отправиться морем в Бордо, что отняло бы очень немного времени.

Но пока мы судили да рядили, в Памплону прибыли четверо французов, перебравшихся через горы с той стороны с помощью проводника; следуя по окраине Лангедока [17] , он провёл их через горы дорогой, где снегу мало и он не особенно затруднял путь, а если и встречался в больших количествах, то был настолько твёрд, что по нему могли пройти и люди, и лошади.

Мы послали за этим проводником, и он обещал провести нас тою же дорогой, и переход не будет нам опасен при условии, что мы хорошо вооружимся, чтобы не бояться диких зверей: по его словам, во время обильных снегов у подножия гор нередко показываются волки. Мы сказали ему, что к встрече с этого рода зверями мы подготовлены достаточно, если только он уверен, что нам не грозит опасность со стороны двуногих волков, которых, как нам говорили, здесь больше всего следует опасаться, в особенности на французской стороне гор.

Он успокоил нас, что на этом пути такая опасность нам не грозит, и мы охотно согласились следовать за ним, равно как и другие двенадцать путешественников со своими слугами, как я уже сказал, ранее пытавшиеся перебраться через горы и вынужденные вернуться обратно.

И вот мы все 15 ноября выехали из Памплоны. Я был поражён, когда вместо того, чтобы двинуться дальше к горам, проводник повернул назад и пошёл по той самой дороге, по которой мы приехали из Мадрида; так мы следовали миль двадцать, переправились через две реки и очутились в ровной местности, где было снова тепло и снега нигде не было видно. Но затем, неожиданно свернув налево, проводник повёл нас к горам другой дорогой, и хотя горы и пропасти внушали нам страх, проводник вёл нас такими извилистыми тропинками, что мы незаметно перевалили на ту сторону хребта, не испытав особенных затруднений от снега. И тут перед нами раскинулись плодородные провинции Лангедок и Гасконь, зелёные и цветущие, но они были ещё далеки, и чтобы добраться до них, предстояло совершить трудный путь.

Весь этот день и всю ночь шёл снег, такой сильный, что ехать было нельзя; нас это несколько смутило, но проводник успокоил нас, говоря, что скоро мы будем вне полосы снегов. Действительно, мы с каждым днём спускались всё ниже и подвигались всё дальше на север, вполне доверяясь нашему проводнику.

Часа в два до наступления ночи, в то время как проводник наш был далеко впереди и едва виден, из соседней лощины, прилегавшей к густому лесу, выскочили три волка и вслед за ними медведь. Два волка кинулись на проводника, и будь он в полумиле от нас, они растерзали бы его раньше, чем мы бы успели подоспеть на помощь. Один набросился на его лошадь, другой напал на него самого с такой яростью, что бедный малый не имел ни времени, ни присутствия духа вытащить пистолет и только отчаянно призывал нас на помощь. Рядом со мной ехал мой Пятница; я велел ему скакать вперёд и узнать, в чём дело. Увидев, что творилось с нашим проводником, Пятница погнал свою лошадь прямо к месту схватки, выхватил пистолет и прострелил голову волку.

Это происшествие могло бы напугать и более смелого человека, чем я, и действительно, весь наш отряд всполошился, когда вслед за выстрелом до нас с двух сторон донёсся зловещий волчий вой, повторяемый горным эхом, так что, казалось, волков было множество, да, по всей вероятности, их и в самой деле было не так уж мало.

Как бы там ни было, когда Пятница убил волка, другой волк, набросившийся на лошадь, тотчас же выпустил её и убежал; к счастью, он вцепился ей в голову, ему попадались под зубы бляхи уздечки, и он не причинил ей особенного вреда. Зато человеку пришлось хуже: разъярённый зверь укусил его дважды, один раз в руку и другой – повыше колена, и наш проводник готов был уже свалиться с лошади, когда подоспел Пятница.

Понятно, что, услыхав выстрел, мы прибавили ходу и поскакали так быстро, как только позволяла дорога, – в этом месте спуск был очень крутой. Как только мы выехали из-за деревьев, мы сразу поняли, как Пятница выручил нашего бедного проводника, хотя и не могли разглядеть, что за животное он убил.

Невозможно себе представить более необычайного и захватывающего зрелища, чем последовавшая затем схватка Пятницы с медведем. Бой между ними развеселил нас всех, хотя сначала мы и испугались за моего верного слугу. Медведь – зверь тяжёлый и неуклюжий, он не способен мчаться, как проворный и лёгкий волк; зато он обладает двумя особенностями, которые обыкновенно и сказываются на его поведении. Во-первых, он не нападает на человека, если только человек сам не нападёт на него. А коль вы испугались, самое лучшее – не останавливаться и смотреть в другую сторону, ибо если вы остановитесь и станете пристально смотреть на него, он может принять это за обиду; если же вы чем-нибудь бросите в него и попадёте, хотя бы даже сучком не толще вашего пальца, он уж непременно обидится и оставит все другие дела, чтобы отомстить вам, – и это его первая особенность. А вторая – то, что, если он почувствовал себя обиженным, он днём и ночью будет бежать за вами крупной рысью, пока не нагонит и не отомстит за обиду.

Итак, Пятница выручил из беды нашего проводника и в ту минуту, как мы подъехали к ним, помогал ему сойти с лошади, так как бедняга совсем ослабел от испуга и ран – впрочем, он не столь пострадал, сколько испугался. Вдруг мы увидели выходящего из лесу медведя, это был зверь чудовищной величины. Мы все были поражены его появлением, но на лице Пятницы при виде медведя выразились радость и отвага.

– О! О! О! – вскричал он трижды, указывая на зверя. – О господин, позволь мне с ним поздороваться: мой тебя будет хорошо смеять!

Я удивился, не понимая, чему он так радуется.

– Глупый ты! Ведь он съест тебя!

– Есть меня! Мой его есть, мой вас будет хорошо смеять! Вы все стойте здесь, мой вам покажет смешно. – Он сел на землю, стащил с себя сапоги, надел плоские башмаки, какие носят индейцы, лежавшие у него в кармане, отдал свою лошадь другому слуге и, изготовив ружьё, помчался, как ветер.

Медведь шёл не спеша и никого не трогал; но Пятница, подбежав к нему совсем близко, окликнул его, как будто медведь мог его понять: «Слушай! Слушай! Мой говорит тебе!» Мы следовали за Пятницей поодаль. В это время мы спускались по гасконскому склону и вступили в большой лес, где местность была ровная и довольно открытая, ибо множество деревьев было разбросано то тут, то там.

Пятница следовал за медведем по пятам и скоро поравнялся с ним, а поравнявшись, поднял с земли большой камень и запустил в него. Камень угодил зверю в голову; он отскочил от него, как от каменной стенки, но всё же Пятница добился своего – плут ведь нисколько не боялся и сделал это только для того, чтобы медведь погнался за ним и чтобы, как он выразился, «показать смешно».

Лишь только медведь почувствовал прикосновение камня и, повернувшись, увидел обидчика, он пустился вслед за Пятницей вразвалку, но такими огромными шагами, что и лошади пришлось бы удирать от него в галоп.

Пятница мчался, как ветер, прямо на нас, как будто ища у нас защиты, и мы решили все разом стрелять в медведя, чтоб выручить моего слугу, хотя я искренне рассердился на него – зачем он погнал на нас медведя, когда тот шёл по своим делам совсем в другую сторону и не обращал на нас внимания.

– Ах ты, собака! – крикнул я. – Хорошо же ты нас насмешил! Беги скорее, вскакивай на лошадь и дай нам застрелить зверя!

Он услышал и закричал мне в ответ:

– Нет стрелять! Нет стрелять! Стоять тихо, будет очень смешно! – И бежал дальше вдвое скорее медведя. Потом внезапно свернул, припустил ещё быстрее и мигом вскарабкался на дерево, бросив ружьё на землю, шагах в шести от ствола.

Медведь вскоре добежал до дерева и первым делом остановился возле ружья, понюхал его, но не тронул и полез на дерево, как кошка, несмотря на свою чудовищную грузность. Я был поражён безрассудным поведением моего слуги и при всём желании не мог найти здесь ничего смешного, пока мы не подъехали ближе.

Подъехав к дереву, мы увидели, что Пятница забрался на тонкий конец большого сука, а медведь дошёл до половины сука, до того места, где сук становился тоньше и гибче.

– Ого! – крикнул нам Пятница. – Теперь вы увидите: мой будет учить медведя танцевать. – И он начал подпрыгивать и раскачивать сук; медведь зашатался, но не тронулся с места и только оглядывался, как бы ему вернуться назад подобру-поздорову; при этом зрелище мы действительно смеялись от души. Но Пятнице было мало этого: увидев, что медведь стоит смирно, он стал звать его, как будто медведь понимал по-английски: – Что же ты не идёшь дальше? Пожалста, иди дальше. – И перестал трясти и качать ветку. Медведь словно понял, что ему было сказано, полез дальше; тут Пятница снова запрыгал, и медведь опять остановился.