Родимая сторонка
Шрифт:
Хозяином Семен рачительным был: железки ржавой на улицу не выбросит зря! Как приехал — и крышу починил, и печку сложил новую, и полы в сенях перестелил.
Не по одной бабьей жалости да старой памяти сошлась во второй раз с ним Парасковья. Думала вначале, что научился он в тюрьме да на фронте уму-разуму, пообтесался там, но обманулась. На словах только попроворнее стал Семен. Меньше и людей теперь дичился, а во всем другом не изменился нисколько. С полгода ходил по колхозу в героях, медалями звенел, а ни к какому делу колхозному душой так и не потянулся. Кое-как уговорила его пойти в МТС. Пристроился там учетчиком, да и эту работу как наказание отбывал.
Слушая его выговоры, в одном согласна была Парасковья: забросила она в последнее время семью и хозяйство, это верно. Глотая слезы, виновато и яростно принималась ночами наводить в доме порядок. Скребла и мыла полы; стирала и чинила белье, стряпала до свету завтрак и обед. Но ненадолго ее хватало везде успевать. Часто приходила домой усталая, не до хозяйства было. А сегодня до того наворочалась за день с мешками, что с трудом на крыльцо поднялась. Не слушались, дрожали ноги, ломило поясницу.
Семен был дома. Совершенно трезвый сидел поодаль стола, на диванчике, в сапогах и в шапке, в туго подпоясанной гимнастерке, с заткнутым под ремень пустым рукавом, словно собрался куда-то.
Встретил жену тяжелым взглядом. Остановилось у Парасковьи сердце от предчувствия какой-то беды.
— Замерзла поди? Садись пей чай! — с необычной заботой, грубовато сказал он. — Мы тут с Лешкой поели уж…
И подозревающе сощурил на Парасковью мутно-голубые глаза.
Все еще не избавившись от тревоги, Парасковья наскоро умылась, присела у стола, налила себе чаю.
— Закончили мы сегодня переборку! — робко похвастала она мужу и улыбнулась обрадованно. — Убережем теперь картошку…
Семен не ответил ей. Глядел на свои сапоги, думал о чем-то своем.
— С понедельника удобрение на участок будем возить… — неуверенно продолжала делиться с ним своей заботой Парасковья. — Нынче его побольше у нас будет. Выцарапал Савел Иванович в городе.
Семен опять промолчал и настороженно взглянул на жену сквозь желтые тяжелые кудри, свалившиеся на лоб.
На крылечке завизжал снег. Кто-то быстро вошел в сени, долго шарил рукой скобку.
Семен выпрямился сразу, одернул гимнастерку и уставился на дверь. Запыхавшись, вошла Настасья Кузовлева. Вошла и нерешительно остановилась у порога, увидев Семена. Не сразу нашлась, что сказать:
— За дрожжами я к тебе, Парасковья… Пироги хочу завтра спечь. Хватилась, а дрожжей и нет…
— Есть у меня! — взяла со стола чашку Парасковья.
Идя на кухню за ней, Настасья спросила шепотом:
— Али не слышала ничего, подружка?
— Не была я дома весь день… — тоже шепотом ответила Парасковья. — А что?
— Жив Алексей твой… из плена вернулся! — чуть слышно шепнула ей в ухо Настасья. И чуя, как вздрогнула и ухватилась за нее обеими руками Парасковья, закрыла ей рот ладонью, чтобы криком не выдала та себя. А сама вслух сказала спокойно и громко:
— Ну, вот спасибо тебе, выручила. Да и дрожжи какие хорошие!
Парасковья не слышала, как хлопнула за Настасьей дверь и прохрустел снег за окном, она все стояла не дыша, схватившись за сердце. И вдруг радость, огромная и неуемно-дикая, жарко полыхнула в ней. Уже ни о чем не думая, себя не помня, Парасковья схватила полушалок и кинулась вон. Но не успела сбежать с крыльца, как ударил ее в спину мужний окрик:
— Парасковья, ты куда?
Зная теперь, что мужу известно о приезде Алексея, она не остановилась, побежала по тропке еще быстрее.
Семен, тяжело топая, обогнал ее и загородил дорогу.
— Вернись домой!
— Сема, — умоляюще закричала горячим шепотом Парасковья, и месяц распался вдруг в глазах ее на сверкающие обломки, — пусти меня, Сема! Должна я увидеть его, отец ведь он Лешке…
Семен толкнул ее рукой в грудь.
— Иди, говорю, домой, сука!
Парасковья вздрогнула и выпрямилась.
— Ты что это мне сказал? — спросила она тихо и страшно, все приступая к нему и повышая голос: — Ты что сказал мне, подлец?
Пятясь под ненавидящим, гневным взглядом жены, Семен размахнулся и ударил ее по лицу.
— Еще добавить? Я и с Алешкой твоим разделаюсь! На фронте мы таких предателей расстреливали…
Парасковья молча поднялась и пошла прямо на него. Локтем столкнула легко с дороги.
— Пусти, не удержишь!
Только около дома Зориных она пришла в себя и, раздавленная унижением, заплакала. Долго стояла на крылечке, вздрагивая от холода и бездумно глядя вдоль пустынной улицы, где теснились около домов под месяцем сугробы, подняв кверху голые горбатые спины…
На краю деревни, где-то около скотного двора, зазвучал отчетливо на морозе людской говор. Парасковья торопливо смахнула концом полушалка слезы, вбежала в сени и с забившимся сердцем дернула прихваченную морозом дверь.
В избе ярко горела под Потолком большая лампа, и в первую минуту Парасковья, щурясь от света, не увидела Алексея. За столом, рядом с дедом Тимофеем, сидел в черной рубахе и пил чай кто-то чужой, стриженый, с кудрявой бородкой. Парасковья хотела уже крикнуть: «Где же Алеша-то?» Но чужой поднял вдруг на нее густые длинные ресницы, и она увидела большие серые Алешины глаза.
Увидела и не могла сказать ни слова.
Расплескивая чай, Алексей поставил блюдце и неуверенно стал выходить из-за стола, не сводя с нее виновато-радостного взгляда. Губы его шевелились без слов.
Она бросилась на грудь ему, сотрясаясь от плача и хватаясь руками за плечи, потом опустилась на пол и, обняв его ноги, забилась в тяжелых рыданиях.
— Алешенька! Живой!
Он с трудом поднял ее с пола и, гладя голову, спросил:
— Сын наш… растет?
Все еще всхлипывая, она улыбнулась.
— Четвертую зиму в школу ходит!
В сенях загремели мерзлые сапоги. В избу вошли друг за другом Савел Иванович, Елизар Кузовлев, Роман Иванович. Закрыл дверь последним Семен.
— Вот какое у нас нынче счастье! — встал Тимофей навстречу гостям, плача от радости.
Все поздоровались с Алексеем, только Семен не подал ему руки.
Савел Иванович, усаживаясь на лавку, к столу, начальственно спросил:
— Раньше, стало быть, нельзя было родителям сообщить о себе?
— В плену я был, Савел Иванович, а потом у нас в лагере сидел…