Чтение онлайн

— Пожалуй, это разумно, — согласился ювелир. — А пока пусть носит на среднем пальце.

Я надела перстень на средний палец. Теперь он не плясал.

Мама и крестная заплатили за кольцо, и ювелир вручил им футляр, обитый красным бархатом. Кольцо осталось на моем среднем пальце.

Я шла, широко размахивая левой рукой, и красный рубин при каждом взмахе вспыхивал ослепительным блеском. Пусть все знают что у меня есть золотое кольцо! Пусть его увидит брат, который все еще считает меня соплячкой. Пусть его увидит Кика! Пусть его увидят Мина и Даница! Пусть его увидит весь класс!

Дома мама мне велел а положить кольцо в футляр. Но я и слышать об этом не хотела. Я буду его носить!

Я разгуливала по двору, чтоб все видели мое кольцо с красным рубином, слетала верхом по перилам, думая лишь о том, чтоб его заметила Кика.

Она подошла на высоких каблуках и сразу покосилась на перстень.

— Дурочка, где ты носишь кольцо? — спросила она со снисходительной улыбкой.

— На среднем пальце!

— Кольцо на среднем пальце! Гм…

— С безымянного соскакивает.

— Дай-ка я его посмотрю!

Вика потянула меня за руку, сняла кольцо с моего среднего пальца и надела на свой безымянный.

— Чудесное колечко, но только на моей руке! Разве ты не видишь?

Ничего обиднее она сказать не могла. Вся кровь во мне вскипела.

— Если оно чудесное, то чудесное и на моей руке!

— Да, чудесное, но запомни, только на моей. На тебе оно вида не имеет, если хочешь знать…

— Отдай назад!

Я была красная как рак.

Кика вернула мне кольцо и стала подниматься по лестнице. Вдруг она обернулась и сказала язвительно:

— Не на всякой руке кольцо играет. Что я могу сделать, если на моей играет, а на твоей нет.

Я умчалась домой, вбежала в комнату, встала у окна и начала вновь и вновь примерять перстень на безымянный палец. Но, увы, он каждый раз падал на пол. На среднем и то слегка приплясывал.

Да, не идет мне кольцо, и аминь!

Не создана я для колец! Золотые кольца с рубинами не для меня!

Глубоко уязвленная и раздосадованная, я сняла кольцо и положила в обитый красным бархатом футляр.

Вечером пришел брат. Он знал — ох, лучше б ему не знать, что мы купили кольцо, — и сразу глянул на мои руки. Но, не увидев на них кольца, спросил, где оно.

— В шкафу, — коротко ответила я, едва сдерживая слезы.

Мама посмотрела на меня с удивлением.

— Покажи-ка мне его, — попросил брат.

Я достала из шкафа футляр и показала ему кольцо — золото так и сверкало на темно-красном бархате.

— Красивое, — сказал он. — А почему ты его не носишь?

— Потому.

— Почему потому?

— Потому, потому, потому, и не спрашивай меня больше об этом! — крикнула я в сердцах.

Словно откуда-то издалека донесся до меня голос мамы:

— Кольцо ей еще велико. Подождет, пока вырастет!

Я неотрывно смотрела на темно-зеленый гребень Похорья, возвышавшийся над домами и садами. Мама даже не подозревала, как горько было у меня на душе.

Я знала — ни я, ни моя рука не созданы для колец.

Кольцо так и лежало в футляре, я же напрасно ждала, когда вырасту.

На кухне мы с братом измеряли свой рост. Я плотно прижималась к дверному косяку, отец прикладывал к моей макушке линейку и делал карандашом отметку. Но, увы, я ничуть не подросла. Так и осталась с короткими руками и маленькими ладонями. А на безымянном пальце не держалось ни одно колечко.

Мы все любили петь.

Мама, пока жила в Крапиве, была первой певицей в местной церкви. У нее было сопрано. В церковном хоре ей не было равных. Слава о певице из Крапивы шла по всему Красу.

И ничего удивительного нет в том, что мама и отец, управлявший в то время церковным хором, полюбили друг друга.

Моего отца, младшего в семье, после окончания начальной школы отдали в учение к органисту в Сеножечи. Мальчик, обладавший хорошим слухом, быстро выучил ноты и научился играть на органе. Родители надеялись, что игра на органе обеспечит ему верный кусок хлеба.

Но орган не принес отцу жизненных благ. Правда, в своем прошении дать ему место надзирателя в королевской тюрьме в Копере он указал, что умеет играть на органе, и, может быть, благодаря этому его и взяли туда. Его любовь к музыке использовали в тюрьме без зазрения совести.

Отец вынимал из кармана пиджака светлую дудочку и начинал свистеть. И тут запевал целый хор. Это был тот самый камертон, которым дирижер дает тон хору.

Какому хору?

Со временем я узнала, что в хоре пели заключенные.

В тюрьме был хор, состоявший исключительно из арестантов. Как-то я спросила отца, какие песни они поют. „Религиозные, — ответил он, ухмыляясь. — Им надо задобрить небеса“.

Заключенные пели по воскресеньям в тюремной часовне, где служил мессу тюремный священник. Хором певчих управлял тюремный учитель.

Многим позднее я узнала, что на отца была возложена вся черновая работа, что он разучивал с хором церковные песнопения, а учитель дирижировал только во время мессы.

Так вот мой папа и узнал, как могут использовать его любовь к музыке и при этом сто раз его унизить.

По вечерам мы обычно пели. Папа собирал домашний хор, мама запевала своим звонким сопрано, потом вступали мы с братом, и последним начинал басить он сам. Мы пели, и наши голоса летели в открытое окно кухни, уносясь куда-то вдаль.

Мы пели разные песни: веселые и грустные, задорные и протяжные, все вперемежку, без всякой связи и последовательности.

Пели мы на один голос, на два и на три, пели песни с припевом и без припева, пели тихо и громко, как придется.

Часто мы пели на гребенках. Мы брали гребенки, обертывали их папиросной бумагой и подносили ко рту. Губы от них чуть подрагивали, а голоса становились полными, звучными, наполняли всю кухню, разливались по хозяйскому саду и уносились за его пределы.

Иногда мы устраивали шумовой оркестр. В день рождения кого-нибудь из наших многочисленных соседей мы под вечер подходили к его двери и принимались колотить крышками от кастрюль. Брат, натянув на бадью кусок замши, ритмично бил в свой импровизированный барабан.

Всем нравились наши выступления. Дверь открывалась, мы поздравляли „новорожденного“ или „новорожденную“, они, в свою очередь, давали мне и брату по апельсину, а маме с папой — по бокалу золотистого вина.

Но в один прекрасный день я почувствовала, что это хоровое пение мне порядком надоело.