Чтение онлайн

Стойвода не объяснил причины своего визита, только посоветовал как можно быстрее поставить телят вместо тех, которые родились выкидышами. Сел в сани, сказал: «Не забывай соседа», — и поехал. За ним курилась снежная дорожка. Поблекшее солнце расчесывало своими лучами черные конские гривы. Евгений смотрел вслед Стойводе и думал, что теперь в его лице имеет сердечного старшего друга, какого ему всю жизнь недоставало. Он вырос без отца…

Тихий, но дающий себя чувствовать мороз иголками колол уши, жег щеки, но Евгений не уходил с крыльца — дожидался Зою, которая улыбалась ему с дороги. Подошла к крыльцу, стала на нижней ступеньке и подняла глаза. Смотрела на него с грустью и любовью, смотрела так, словно после долгой разлуки хотела сказать своим взглядом очень-очень много.

— Ну как твой медовый месяц? — спросил Евгений, не выдержав ее взгляда.

Зоя сняла вязаные варежки с зелеными стрелочками и показала Евгению почерневшие руки — уже и теплая вода с мылом не могла их сделать белыми.

— Нет никакого медового месяца. Готовимся к севу. — Повеяло мастерской, но это было приятнее, чем самые дорогие духи. Зоя оглянулась, сказала: — Пойдем на новоселье. — И сошла с крыльца. Весело поскрипывал снег под ее ногами. Евгений едва успевал за нею.

Над селом тянулись вверх предвечерние шелковые дымы, словно хотели согреть холодную синеву неба. Зоина хата одиноко стояла на отшибе от села, у леса, и тоже дымила красной трубой. В ее чистых окнах отражалось солнце — в пустой хате и в самые большие морозы окна не замерзают. Шли вдоль леса. С сосны на сосну кралась белочка. Заметив людей, она закачалась на большой пушистой ветке, стряхнула снег и помчалась в глубь леса. Вот и стежка, по которой Зоя носила сухостой для новой хаты. Евгений пошел твердо, беспечно, как к себе домой.

В хате пахло краской и смолой. Диковато гудела еще не обожженная печь, в ней потрескивало и шипело, словно что-то живое боролось там с огнем. У глухой стены, под ковриком, на котором нежилась русалка, стояла кровать. На ней спали все Зоины родственники, кого только заставала ночь в Замысловичах. Уже не один раз спал на этой постели и сам хозяин Павел Пороша. Сегодня тут будет спать Зоя — ей в мастерскую с утра, и она пешком из Талаев никак не успеет — надо выйти очень рано. А тут МТС под боком. Всякий, кто знает, где прячется ключ, может заночевать в новой хате, но для этого надо принести из леса сухостоя и натопить печь. Так обживается не одна новая хата, прежде чем наступит настоящее новоселье. Правда, кого прикрутит, тот перебирается сразу, но у кого есть где пожить, тот не спешит, тому непременно хочется переселиться в готовую, сухую, выбеленную и выкрашенную хату.

Зоя подложила сухостоя — гул в печи притих, но треску стало еще больше. Зоя подошла к Евгению, сказала:

— Раздевайся, садись, сейчас придет Пороша. Дед тоже обещал прийти.

Она бросила его одежду на постель, где уже лежал и ее кожушок.

Под кроватью что-то забилось, и Евгений вздрогнул.

— Кто это? — спросил он у Зои. Она подняла на него горячее, слегка улыбающееся лицо:

— Максим Шайба.

Евгений какое-то мгновение удивленно смотрел под кровать и тоже рассмеялся. Из-под кровати показалась ворона и уставила на Евгения свои глуповатые глаза. А еще через минуту Зоя показала Евгению на окно, в которое заглядывал Филимон Товкач — Евгений сразу узнал его по усам. Зоя и его пригласила на новоселье.

Когда все собрались, Товкач поднял первую чарку, как полагается, за домового, без которого будто бы не будет ладу. Но если бы он сам хоть на день мог стать домовым в этой хате, то счастье бы навсегда покинуло ее.

Метет вьюга…

В жизни тоже бывают вьюги. То все тихо, спокойно, ласково, то вдруг закрутит, задует, пойдут сугробы, неожиданности — и все это может случиться в одну ночь, в один день. В Замысловичи прибыл прокурор, посадил в сани Гриця Пропажу с лопатой и поехал в лес раскапывать из-под снега телят-недоносков.

Заведено дело на Мизинца и на Бурчака. Филимон Иванович делает вид, что сочувствует им, а в душе смеется. Недаром говорят о нем, что три четверти его спрятано под землею и только одна четверть на поверхности. Кто близко знает Товкача, тот заметил, что в его душе снова творится что-то недоброе. Жизнь играет ему на руку, и он усмехается.

А Мизинец заволновался, забеспокоился. Побывал у Мурова, у Марты Ивановны, а когда те ничего обнадеживающего ему не сказали, сел на попутную машину и подался выше — в обком партии. Наследил своими чунями в приемной секретаря обкома, да только и всего. Но домой не поехал. Заночевал в колхозной гостинице, утром выкупался, подстригся и снова появился в той же приемной. И снова ему сказали, что секретарь принять его не сможет. Мизинец сокрушенно помял в руках свою шапку, с обидой глянул на равнодушные лица людей, томившихся в приемной, и сказал так громко, чтобы услыхал сам секретарь, словно спрятанный где-то там, за черными дверями.

— Меня сам секретарь губкома принимал, когда посылала громада. А секретарь обкома не может принять… Ну что ж, пойду в свою гостиницу.

Не поклонился и вышел. Поднял потертый воротник и засеменил по заметенной улице. А его уже разыскивали, уже расспрашивали по всем гостиницам, не ночевал ли случайно старичок с белой бородой, подстриженный под макитру, в чунях. Только-только Евсей вернулся в колхозную гостиницу, чтобы взять дорожную плетенку с остатками харчей, как женщина-администратор пристально оглядела его с ног до головы и объявила:

— Вас хочет видеть секретарь обкома.

Тут Мизинец принял такой независимый вид, что администраторша, которая еще вчера не хотела его принять в свою гостиницу, залебезила перед ним:

— Вы и сегодня у нас заночуете?

— Посмотрю, — свысока ответил Мизинец.

Он, бывший председатель комбеда, ныне заведующий лучшей в районе фермой, на которой, правда, случилась неприятность, вошел к секретарю обкома с достоинством, сел в мягкое кресло, положил на колени свою сивую казацкую шапку, расправил ладонями послушную «макитровку» и не спеша начал рассказывать, зачем пришел. Секретарь выслушал его очень внимательно, не перебивал и даже выразил сочувствие, только Мизинец не понял кому — коровкам-недорослям или ему, старому Мизинцу, на которого уже заведено дело в районной прокуратуре.

— Поверьте, у нас не было никаких плохих намерений. Думали о поголовье, а вышло безголовье. — Мизинец едва сдержался, чтоб в сердцах не сплюнуть. Испугавшись своей скверной привычки — аудиенция могла провалиться, и тогда возвращайся домой ни с чем, — Мизинец в душе перекрестился, хотя был закоренелым безбожником.

Секретарь пообещал во всем разобраться и на прощание искренне, доброжелательно пожал Мизинцу руку. В приемной все те же безмолвные лица теперь смотрели на него с неприкрытой завистью, но он из чувства гордости не удостоил их даже взглядом. При самом выходе его остановил милиционер, заметив какой-то непорядок в пропуске.

— Что там? — спросил Мизинец.

— Ничего особенного, нет подписи.

— Разве ты, сынок, не видишь, что это я, тот самый Евсей Мизинец, который входил сюда?

— Я-то вижу, но в нашей службе есть правило: не верь глазам своим.

— Как хочешь, сынок, а возвращаться я не буду, это к неудаче, а для меня неудача пахнет тюрьмой. Такие-то, брат, обстоятельства. — И он сбежал по лестнице на улицу, мысленно ликвидировав все пропуска на свете там, где они совсем не нужны. Милиционеров он тоже убрал, дав им более полезную для общества работу, а у всех «ответственных» дверей поставил симпатичных, мудрых старичков, которые умеют разговаривать с народом человеческим языком. Ясное дело, что после таких государственных раздумий он вошел в гостиницу с большим достоинством и милостиво согласился переночевать еще одну ночь. Это согласие администраторша приняла как честь для гостиницы.

Пока Мизинец «добивался правды», Евгений с матерью спешил на ярмарку. Выехали они до рассвета, чтоб никто в селе не видел их несчастья. Вывели со двора выращенную ими корову, Евгений положил в сани кое-какие личные вещи — приемник, ружье и костюм, который надевал всего один раз — на Зоину свадьбу. Ну и было хлопот с этим костюмом! Охотников купить находилось много, но никто не покупал, всё сбивали цену. Смотрели, примеряли и возвращали: ношенный, мол, уже, — хоть даром отдавай. Нигде нет таких придирчивых покупателей, как на ярмарке. Терпение Евгения лопалось, и он уже хотел спрятать костюм, но вдруг заметил в толпе Громского. Поздоровавшись, Бурчак неловко спросил: