Чтение онлайн

— Чего тебе? — бросила она, не останавливаясь.

— Да иди сюда! Дело есть…

Девушка с досадой мотнула головой, но повернула к ним:

— Ну чего тебе? — остановилась она в трех шагах и спокойно, не смущаясь, оглядела ребят. Была она статная, красивая, с высокой грудью, с широким разлетом густых темных бровей, с чуть темневшимися усиками над полной верхней губой. Не шло ей только выражение нарочитой досады и скуки в карих глазах. — Ну чо звал-то? — нетерпеливо повторила она.

— Зинка, что ты такая сердитая сегодня? — игриво осведомился Башков.

— Не Зинка, а Зиночка! — решительно отрезала она.

— Ну ладно, ладно, Зиночка, — примирительно сказал Павел. — Познакомься вот с ребятами. Студенты из города. Этот с бородой — Валентин, а тот, фитильной — Антон, — шутливо представил он ребят. Сначала Валентин с приятной улыбкой подал ей руку, потом и Антон пожал маленькую, но крепкую Зиночкину ладонь.

— Вы на танцы вечером придете? — спросил ее Валентин.

— Какие танцы? Сегодня, чать, не суббота…

— Я сделаю, — успокоил Павел. — Обещаю танцы до упаду. Прибегай вечером в клуб. Кавалеры вот у тебя уже есть.

С таким видом, как будто и кавалеры и танцы ей смертельно надоели, Зиночка подумала, вздохнула, посмотрела сначала на одного, потом на другого. Антон заметил, что на Валентине взгляд ее задержался чуть дольше, и это его слегка задело.

— Не знаю, — сказала, наконец, Зиночка. — Как настроение будет…

— Без вас мы будем скучать, — многозначительно сказал Валентин.

Она неопределенно усмехнулась, еще раз взглянула на него мельком и пошла от них небрежной походкой, не попрощавшись.

— Ну как? — поинтересовался Павел.

— Клевая чува, — сказал Валентин. — Она что, в первую смену работает?

— Точно. До пяти.

— Ага… — задумчиво поднял брови Валентин. — Так и запишем.

Подошли остальные, и Башков повел студентов в цеха. Завод был маленький по современным представлениям, несерьезный какой-то. На небольшой территории, огороженной кирпичной стеной, умещались два цеха, доменный и литейный, рудный двор с неровными кучами слежавшейся руды, кокса и флюсов, эстакада, по которой мотовоз толкал платформы с чугунными чушками, небольшая котельная да несколько подсобных строений. Башков шагал широко, уверенно, давал пояснения громким голосом, все время поглядывая на девушек, явно стараясь произвести на них впечатление. Он то и дело вступал в разговоры с рабочими, шутил с кем-то, кого-то распекал, и Антон с удивлением заметил, что даже пожилые рабочие слушаются его. Оказывается, Павел был не кто-нибудь, а старший горновой, фигура на таком заводике заметная.

В доменном, где дневной свет скучнел, проникая сквозь пыльные окна, где пахло окалиной от остывших желобов, Павел сначала прошел к летке, потолковал о чем-то с горновыми, отдал какие-то распоряжения — и все это, зная, что на него смотрят, с особой энергией и начальственными жестами — и только после этого вернулся к студентам.

— Ну что, ребятки, — с ленивой ноткой знатока начал объяснять он. — Вот перед вами печка, доменная печь то есть. Сверху засыпают руду, кокс, флюсы — называется шихта. Нагреваем до тысячи градусов, все это дело плавится, чугун стекает вот сюда в горн, мы его выпускаем, а шлак в отвалы. Вот и все, — закончил он бодро. — Полезный объем домны 250 кубометров, суточная производительность 150 тонн. По нынешним временам это мало, но старушке уже лет под семьдесят, больше она не тянет. Зато чугун у нас особый, такой чугун на большой домне не получишь.

— А вы нам покажете, как расплавленный чугун потечет? — спросила Бубенцова. — Говорят, это очень красиво.

— Ну конечно! — с широкой улыбкой откликнулся Павел. — Обязательно покажем. Специально для вас.

Он, конечно, шутил, но, похоже, время в самом деле подошло, и оставив студентов в сторонке, Павел снова подошел к горновым. Один из них взял длинную пику, стал бить ею в летку. Ударил. Ударил еще и еще. Все ждали, что сейчас хлынет чугун, но ничего не было — только глухие удары пики. Что-то у него не получалось, или действительно трудно было пробить отверстие, но парень вспотел, а результата никакого. Остановив его, Павел сам надел рукавицы, и с улыбкой помахав студентам рукой — дескать, сейчас все будет, минутку терпения — взял у подручного пику. С нескольких ударов он пробил летку, и тонкая золотистая струйка расплавленного чугуна плеснула в желоб, извиваясь змейкой вильнула по его бугристому дну. Павел еще раз ударил пикой — и ослепительно белый жгут металла, разбрасывая искры, кинулся в желоб, тут же наполнил его, стремительным ручьем ринулся вперед, изогнулся, следуя повороту желоба. изогнулся еще раз и с тяжелым клекотом стал наполнять изложницу. Павел отступил назад, прикрывшись рукавицей, сощурился, и его сосредоточенное, твердое сейчас лицо красиво озарилось отблесками.

От огненного ручья сразу стало светлее в цехе, и сумрак отступил, сгустился в углах. Отсвет чего-то праздничного и торжественного пал на грубую будничную обстановку цеха, на чумазые лица горновых, на их заскорузлые робы, и топорная неуклюжесть механизмов, грубая реальность закопченных стен, серого от пыли железа, вдруг отступила куда-то, стушевалась и почти исчезла перед этой родниковой струей огненной белизны.

Вечером Кеша намочил и пригладил свои кудри, нацепил галстук и отправился в клуб на танцы. Антон с ним не пошел, сказал, что ляжет спать пораньше. Он твердо решил избегать Бубенцовой — кто-кто, а уж она-то в клубе будет точно, и Валентин с Гришей будут торчать рядом. На него нашло ставшее обычным уже настроение хандры и жалости к себе: он одинок, никто его не понимает, и не надо — одному плохо, но зато страдания делают его мудрым, чувствительным, он будет сидеть на берегу озера, проникнется настроением этой ночи, волшебным серебристым светом луны, тихим, музыкальным плеском волн и в одиночестве будет шептать проникновенные строчки, такие, например: «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит».

Тетя Феня подоила корову, разлила молоко по крынкам и собиралась ложиться спать, а он, когда уже совсем стемнело, вышел на улицу, не зная толком, куда пойдет. Какая-то серая облачная кисея выстилала ночное небо, то закрывая месяц — и тогда он лишь тускло угадывался в глубине, как стеклянный осколок, брошенный в воду, то разрываясь — и тогда на мгновение месяц выплывал острый и четкий, чтобы в следующий миг вновь погрузиться в облачную муть. Темно было хоть глаз выколи. Лишь постояв у калитки и приглядевшись, Антон разобрал дорогу, темные остовы соседних домов, пятна кустов в палисаднике. Всего пять-шесть окон неярко светилось на всей улице; не слышно было ни голоса, ни звука, лишь отдаленный собачий лай на другом конце поселка.

Спотыкаясь о невидимые под ногами кочки, он побрел к озеру. Собаки, заслышав его шаги, хрипло лаяли во дворах и бросались на запертые калитки. Тонкое поэтическое настроение было испорчено — все время казалось, что собака не привязана и сейчас вцепится из темноты мертвой хваткой. Это тоже было не очень приятно. Он хотел уже повернуть назад, но, заметив фонарь у лодочной пристани, побрел в темноте на свет.

Лампочка горела тускло под жестяным, похожим на тарелку, колпаком, но здесь хоть было видно, что под ногами. Свет лампочки желтым маслянистым пятном отражался в темной воде внизу; волны, мелкие и мутные, лизали столбы под настилом. Пахло тиной. С неприятным шорохом терлись борта тесно привязанных здесь лодок.

Среди неуклюжих долбленок и просмоленных дощаников приткнулась к настилу маленькая голубая лодочка с красной полосой, узкая, как байдарка. Лодка была настоящая, хотя казалась маленькой, почти детской. Антон присел на корточки и тронул лодку рукой, она легко, почти невесомо, качнулась в сторону. «Как игрушечная», — подумал он. И привязана была лодка не ржавой цепью или растрепанной веревкой, как другие, а легкой цепочкой с маленьким замком.

Поэтическое сиденье на берегу не удавалось, но и возвращаться домой в темноте не хотелось. Волей-неволей Антон побрел в клуб, освещенные окна которого заметно выделялись среди редких огоньков поселка. Веселье там было в полном разгаре. Гремела усиленная динамиком музыка, стулья были беспорядочно сдвинуты к сцене, а на освободившемся пространстве танцевали пар двадцать. Мелькнула круглая голова Башкова, он танцевал с высокой, дебелой Валей Рогинец. Увидев Антона, Башков весело подмигнул ему и сделал в сторону зала широкий приглашающий жест. Незанятые девушки стояли с ожидающими лицами вдоль стенки, толпились озабоченно в фойе перед зеркалом. Парни курили тут же у распахнутых в темень окон. Заметив среди сдвинутых в угол стульев Кешу, одиноко сидящего там с грустным видом, Антон, ни на кого не глядя, прошел к нему.