Чтение онлайн

— Особых дел у меня в Москве нет. Мне хотелось бы побывать только на Преображенском кладбище и как-нибудь заглянуть в их архивы. Точнее: на Рогожской заставе, в Преображенской богадельне.

— По старообрядцам?

— Да...

...В Преображенскую богадельню они пошли к предрождественской обедне, надеясь увидеть там самых истовых блюстителей старой веры, оплот федосеевского толка. Само кладбище, отделяясь от внешнего мира массивной каменной оградой и чугунными, фасонного литья, воротами, было скромным, строгим. Небольшая чистенькая церковка, расположенная сразу за воротами, разметенные широкие дорожки, ведущие к паперти и в глубь кладбища; тихие, присыпанные снегом кусты акации, ряды белоствольных берез — все было подчинено одному: заботе об успокоении души. За церковью, скрытые аллеями закуржавевших лип, просматривались постройки фабричного вида, назначение которых никак не могли угадать Журавские. Внутреннее убранство церкви на первый взгляд было очень простым, даже убогим: ни золоченых окладов, ни блестящих, подобно царским вратам, огромных иконостасов, ни настенных и подкупольных росписей. Скромны, почтенны и внимательны были и служители церкви.

Андрея Журавского, отчетливо помнящего рассказ старца с далекой таежной речки Пижмы Нила Антонова, занимал один вопрос: был ли хоть как-то организован сбор исторического наследия печорского старообрядчества. Вопрос этот здесь, в Преображенской богадельне, где перепечатывались старые книги, изготовлялись свечи, кресты и иконы, лилась и чеканилась бронзовая, серебряная и золотая утварь для всех старообрядцев Руси, был не случайным.

Трудно сказать, как понял визит Журавских настоятель общины, к которому провели Андрея и Михаила Ивановича, но принял и выслушал он их с достоинством и внимательно, повелев показать, как потом оказалось, огромное хозяйство центра федосеевской общины с собственным свечным заводом, фабрикой по изготовлению церковной утвари, иконописными мастерскими, типографией. Только торговый оборот Преображенской богадельни, как в общем называли все это сложное хозяйство, составлял несколько миллионов рублей в год. «А если заглянуть в дарственные описи?» — думал Андрей, оглядывая производство и церковь. Скромная чистенькая церквушка при тщательном осмотре оказалась далеко не простой и не убогой: на стенах ее висели редчайшие подлинники великих мастеров иконописного искусства. Драпировка окон, входов и выходов, всевозможные покрывала подставок, подсвечники, лампадки, стеганые подколенные подушечки — все было выполнено в строгом старорусском стиле и подобрано с большим вкусом.

— Андрей, — шепнул Михаил Иванович, — мы в храме не служения богу, а общения с ним...

Однако Андрей не услышал дядю: он весь напрягся и вытянулся в сторону странной, молящейся пред иконой Николая-чудотворца пары. Собственно, женщина, стоящая пред иконой, удивления не вызывала: богато, но очень строго одетая, она была округла и низка. Удивление вызвал мужчина: в красных сафьяновых сапогах с высокими каблуками, в синих плисовых шароварах и в розовом, шитом серебром сюртуке, он был в этой церкви, где даже служители не носили расшитых ярких одеяний, каким-то излучающим свет пятном, к которому невольно поворачивались головы молящихся. Сам же он, опустившись коленями на зеленого бархата подушку, ничего, кроме святого, изображенного на иконе, не замечал. Он молился. Нет, он не произносил слов молитвы во славу Николая-чудотворца и даже не шевелил губами — он молился мыслями, взглядом, отвешивая через равные промежутки времени земные поклоны, откладывая их число лепестками лестовки. Андрей, всматриваясь в красивое, обрамленное русыми вьющимися волосами лицо молящегося, старался вспомнить: «Где я его видел? Ну, где?»

Смутные догадки стремились совместить образ этого «новгородского князя» с ликом полупьяного парня из далекой деревни Скитской, певшего разухабистую частушку, но разум отвергал единение их. «Такого не может быть: откуда он здесь? Да и как может соединиться в одном человеке полупьяный богохульник и этот «истовый»?» Дядя, не дождавшись ответа, тоже смотрел на странную пару.

— Кто они? — спросил он сопровождавшего их служителя.

— Сподобившийся Николаю-чудотворцу отрок с Печоры и его жена из рода богатейших единоверцев Рябушинских. Отец ее содержит школу наставников, — со вздохом восхищения и зависти ответил молодой служитель.

— Как его зовут? — быстро спросил Андрей.

— Ефрем Кириллов.

— Он, он, — тихо сказал Андрей. — Вот уж воистину: неисповедимы пути твои, господи.

— Он тебе знаком, Андрюша? — повернулся к нему дядя.

— Встречались... Я вам расскажу после... Вы что-нибудь знаете о его появлении здесь? — обратился Андрей к служителю.

— Нам рассказывали отцы-наставники: он не ходил с детства и, возросши, отправился в лодке на веслах за сотни верст по таежным речкам к святому месту, называемому Покойные. Там в молении ему явился образ Николая-чудотворца и сказал: «Тебя избираю вещать правду о муках Великопожненского скита. Иди!» И сюда он с края света пришел пешком... А тут и повенчался с вдовой Олимпиадой, — не удержался от житейских подробностей послушник.

— Что он делает здесь?

— Обучается наставничеству...

...В последний вечер их пребывания в Москве Михаил Иванович, оговорившись, что в Архангельск поехать с Андреем не сможет, расспросил племянника о его будущей жене, о жизненных и научных планах, о наличии средств на их осуществление.

— Вот что, Андрей, должен сказать я тебе, может быть, и на прощанье... — раздумчиво начал дядя. — Насчет женитьбы скажу одно: дай бог тебе найти в ней все женские добродетели, но не забывай, что женщинами обуревают кой-когда стихийные страсти, нарушающие семейное равновесие... Многого я боялся в женщине и предпочел остаться бобылем, но это не пример для подражания... Так что — благословляю. Жизненный путь, выбранный тобой, необычен в роду Журавских, но не менее смел и достоин.

— Дядя Миша, я ничего еще не сделал...

— Андрей, — не дал договорить ему Михаил Иванович, — достойные мысли — половина достойных дел, а может быть, и более... Только, коль пошел ты в науку, то иди в ней до конца, будь ее господином, а не рабом. Мысль банальная, но вот тебе пример: не так давно ученые обнаружили по магнитной аномалии под Курском большое скопление железа. Нашлись предприниматели и начали бурение... но, сколько ни бурили, явного железа не было. Пригласили опять ученых: аномалия с магнетизмом повторяется... Тогда ученые решили: железо есть, но господь не дает! Боже упаси тебя от такого рабства в науке! — Дядя замолчал, но чувствовалось, что он готовится к чему-то главному, трудному... Андрей, я прошу тебя принять от меня процентные бумаги, облигации, как начинают звать их теперь, — мягко закончил дядя.

— Дядя Миша, я это сделать не могу...

— Почему, Андрей?

— Хотя бы потому, что все, что вы считали лишним, вы отдали на строительство народных школ... Кроме того, я взрослый и хочу самостоятельности...

— Поскольку ты действительно взрослый, будем откровенны: я перевел процентные бумаги, абсолютно не нужные мне, на твое имя в Петербургский банк. По ним ты ежегодно можешь получать около тысячи рублей, а при острой нужде заложишь их все. И, будем откровенны, это помощь не тебе, а через тебя народу, у которого российское дворянство в неоплатном долгу...

— Дядя Миша...

— Андрей, позволь мне до конца выполнить долг опекуна, взятый перед твоим отцом... Если бы было у меня хоть малейшее сомнение в том, что деньги тебе не нужны или что ты их употребишь на недостойные цели, я бы тебе не дал их... Я знаю, что твой отец и мой брат оставил тебе малое наследство. И оно было ополовинено матерью, ударившейся под конец жизни в мистику, в какое-то болезненное замаливание грехов... Ладно, не будем осуждать покойных...

Многое не договорил тогда последний генерал из рода Журавских, но, как понял Андрей после его смерти, в том, пожалуй, и состояла цель его встречи с племянником, чтобы сохранить тайну семьи своего брата Владимира.

7 января 1904 года под гулким куполом Троицкого собора в Архангельске было объявлено: «Отныне и до конца дней своих волею Господа и по доброму их согласию повенчаны: петербургский дворянин Андрей Владимирович Журавский и печорская мещанка Вера Алексеевна Рогачева. Аминь!»

Свадьба была без шумного и яркого поезда: все присутствовавшие на венчании уместились в четырех кошевках, запряженных рысаками из гужевой конторы Грачева. К Андрею, как и обещали, приехали Григорьев, Руднев и Шпарберг. Мало присутствовало родни и со стороны Рогачевых. Алексей Иванович родом был недалеко от Архангельска — из уездного городка Пинеги, но за годы службы в самом отдаленном уезде губернии, отрезанном от остальных уездов непролазной тайболой и Тиманом, его дружеские и родственные связи заметно поослабли, а многие оборвались совсем.

Алешку Рогача еще мальцом отец увез из торговой развращенной мутной Пинеги на побережье Белого моря к рослым открытым и прямодушным поморам. Таким и вырос Алеша Рогачев. В Архангельске, в реальном училище, Алеша познакомился с Натой, величественной красавицей. Мать гимназистки Натальи была немкой из Немецкой слободы, основанной еще Петром Первым в Архангельске. Отец — капитан парусного судна, большой друг Ивана Рогачева. Но ко дню свадьбы Наты и Алексея Рогачева отец и мать невесты погибли при кораблекрушении. С тех пор Наталья Викентьевна панически боялась моря и в дальний Печорский уезд, даже во время навигации, тряслась по тракту в тарантасе. Этот страх потерять близких людей в морской пучине и приземлил Алексея Ивановича Рогачева, с детских лет мечтавшего о капитанской службе. Реалист Рогачев пошел служить в полицейскую управу, потом был помощником исправника в Холмогорах, Пинеге, и вот уже десятый год тянул воз начальника далекого Печорского уезда, где сорок с половиной тысяч жителей разбрелись на трехстах пятидесяти трех тысячах квадратных верстах — на половине всех земель Архангельской губернии. В память о юношеских мечтах дородный добродушный исправник носил округлую шкиперскую бороду и брал в поездки по необъятному уезду, куда входили и Матка, как звали печоряне Новую Землю, и Колгуев, дальнозоркий морской бинокль, не снимая его с груди и при пеших переходах с волока на волок.