Чтение онлайн

Шел 1905 год.

С Дворцовой площади столицы в российские города и села эхом нестерпимой боли скатывались отзвуки Кровавого воскресенья, вздымая волны первой русской революции.

В один из жарких дней, когда студенты и в мороз ходили нараспашку, Журавского разыскал Книпович и увел к Чернышеву.

Федосий Николаевич встретил Андрея шутками:

— «Даешь свободу!» «К оружию!» — родная стихия! Ей-ей, не удержался бы и я — страсть надоели камушки, — кивнул он на коллекции. — Поди, и револьвер в кармане? — вгляделся Чернышев в Андрея. — Есть револьвер-то?

— Есть, — рассмеялся Журавский. — Как же без него на баррикады, господин профессор?

— А Пымва-Шор? А гряда Адак-Тальбей? Подождут? Пустяк?! — Став серьезным, академик требовательно поглядел на ученика.

— Время ли ими заниматься, Федосий Николаевич?! — воскликнул Журавский. — Смотрите, что делается... Как же остаться в стороне?

— В стороне ли, батенька? В стороне ли вы будете от нужд народа, открывая ему глаза на его же богатства? Гляньте сюда, — показал ученый на карту Печорского края, вычерченную старательным Рудневым, — что сулит приоткрытая вами завеса Большеземельской тундры. Подойдите поближе, — пригласил Журавского академик. — Вот-с, любуйтесь! — широким жестом показал Чернышев на карту. — В двух тысячах верст от столицы, в богатейшем крае, белым-бело. Стыдобушка! Я еще раз прочел внимательно ваши дневниковые записи, Андрей Владимирович — уди-ви-тель-но! — растянул слово Чернышев. — «Большая Земля — это младенец последней геологической эпохи! Тундры иссушаются, дренируются реками, теплеют и заселяются растительным и животным миром средних широт России!» Каково?! Вот она, батенька мой, ваша революция! Докажите, докажите, а пока же это фантастика, догадки — не более.

— Я докажу! — обиделся на слово «фантастика» Журавский. — Докажу! — упрямо повторил он. — Это не фантастика, а научное предвидение...

— Чем докажете? Может, револьвером? — уколол Чернышев. — Того, батенька, мало... Мало и того, что вы доставили из Печорского края. Если есть у вас малейшая возможность — надо идти туда... Но с кем и на что пойдете, Андрей Владимирович?! Вот ведь в чем беда. Меценаты вроде Рябушинских денег сейчас не дадут... Рублей двести — триста наскребем в обществе... снабдим снаряжением, проездными до Архангельска...

Чернышев задумался, присев на край стула. Андрей продолжал стоять, преодолевая возникшую неловкость, он понимал: трудно было посылать его в научную экспедицию без средств, ибо две-три сотни рублей не могли покрыть и десятой части предстоящих расходов.

— Дайте мне, Федосий Николаевич, два дня на переговоры с моими товарищами, — тихо проговорил Андрей, как бы боясь нарушить раздумья Чернышева.

— Два дня? — поднял голову Чернышев. — Хватит?

— Хватит, — заверил Андрей, — говорить-то, по сути, предстоит с Григорьевым да Шпарбергом...

— А с Рудневым? Он прекрасный картограф и фотограф — это очень важно и ценно.

— Руднев вчера выехал в Германию, — коротко ответил Андрей.

— А-а-а... Что ж, поговорите с Григорьевым и Шпарбергом... И вот что: послезавтра, независимо от ваших переговоров, в два часа пополудня я жду вас здесь же... и не один, а с Шокальским [12] . Слыхали о таком?

— Юлий Михайлович! — удивился Андрей. — Он будет здесь?

— Да-с, батенька. Я ему буду передавать председательство в отделении Географического общества, а заодно и вас, юноша, — улыбнулся Чернышев, — из полы в полу... Удивлю боле: вас примет Петр Петрович Семенов — вице-президент общества. Корпус общества еще только возводится в переулке Демидова, так что Петр Петрович примет нас на квартире. Он живет неподалеку отсюда, здесь же, на Васильевском острове.

Вернувшись домой, Андрей почти всю ночь просидел над большим листом бумаги, разделенным вертикальной чертой на две части. На левую половину листа Андрей заносил все, что удерживало и могло удержать в Петербурге; на правую — все то, что звало его в Печорский край.

Утром, еще раз внимательно прочитав записи, Андрей тихо, стараясь не разбудить жену и дочку, вышел из дому и направился к Андрею Григорьеву. Журавский не стал показывать другу густо исписанный лист, а только попросил отнестись к его заявлению со всей серьезностью.

— Я обязуюсь помогать делу завоевания свободы, где бы я ни был, однако полностью отдаться революции я не в силах — я принадлежу Печорскому краю. — Все это Андрей произнес тихо, буднично, но твердо. — Мне кажется, что я поступаю честно, ибо иначе я поступить не могу, — добавил он. — Ты поедешь со мной через две-три недели в Печорский край? — спросил он Григорьева.

— Через две недели?! В Печорский край? Тебе легко решать — там у тебя тесть с тещей... — загорячился Григорьев. — А здесь дело. Настоящее дело. Ты бросаешь его?.. Ты требуешь того же от меня?!

— Это не ответ, Саныч, — решительно перебил друга Журавский. — Жду до субботы одного из двух — «да» или «нет».

От Андрея Журавский поехал на Васильевский остров к двоюродному брату, чтобы с ним обсудить, обдумать создавшуюся ситуацию.

Михаил, не увлеченный революционными вихрями, медлительный и пунктуальный, был дома и выслушал Андрея внимательно, не перебивая ни одним словом. Когда же Андрей почти с отчаянием закончил: «Вот так, брат, придется отправляться одному!», Михаил спокойно сказал: «Поедем вместе — институт наш закрыт, а больше мне в Питере делать нечего. Ты, Андрей, займи у мамы на мою долю рублей пятьсот».

Андрей бросился на шею брату и трижды поцеловал его.

Оставалось самое тяжелое — разговор с Верой.

Вера была прелестной девушкой, милой нежной молодой матерью, и, будь она замужем за каким-нибудь преуспевающим чиновником-домоседом — лучшей жены, может быть, и не сыскать. У Веры был врожденный светский такт и неодолимая тяга быть в центре внимания праздных мужчин. Андрей же искал в ней совсем иное: черты доброй, отважной и терпеливой жены помора, которая из поколения в поколение собирала по крупицам две добродетели: умение делить с мужем на равных все смертельные опасности его промысла, а коли остаться дома, то ждать его достойно и безропотно.

Разговор с Верой сложился на редкость тяжелым.

— Господи, — заплакала она, еще не дослушав Андрея, — у людей нашего круга выезды, театры... А тут! Живешь в четырех книжных стенах и слушаешь сказки про Печору, про самодей... Грязные дикари тебе дороже меня... Опять к ним на полгода, а я одна! Мне тяжко, мне страшно одной!..

Андрей не мог без содрогания, без надрывной жалости смотреть на плачущую жену — она была по-своему права: остаться в бушующем Питере одной с грудной Женюркой — страшно.

— Вера, любовь ты моя трудная, — обнял ее Андрей, — поедем вместе.

— Как «вместе»? — подняла голову Вера. — А Женя?

— И она с нами. Довезем мы вас до Архангельска в мягком купе, там дождешься лета с сестрами у тетушки... А с первым рейсом морского парохода — к родителям в Усть-Цильму. Я в это время обязательно буду там. С нами будет брат Михаил — доедем.

По тому, как Вера внимательно прислушивалась к последним словам, Андрей понял — дошли они до сердца жены.

— И еще, Вера: вся будущность моя в Печорском крае... Лучше быть варакушкой [13] на ветке, чем соловьем в клетке. Нас ждет слава на Печоре, а не в Питере, — пояснил Андрей, чтоб как-то убедить жену, хотя сам прекрасно знал, что ждет его впереди только работа.