Чтение онлайн

В конце концов, решила я, заработаю и отдам. Вышлю переводом и всякими словами благодарности. С этими спасительными мыслями я и уселась в автобус. И он тронулся, запылил по жаркой августовской улице.

Я так и не отблагодарила Раису.

Этот долг, как и множество других неоплаченных, остался на моей совести.

Вечером позвонил сбежавший Сергей и сказал, что любит меня.

Терять нечего было; те жалкие пожитки, что я вывезла от Валерки, перекочевали к Валентине. Сама же я, побросав в старый, еще алжирский чемодан кое-какое тряпье, храбро села в московский поезд.

Мы были счастливы, потому что каждый день устраивали маленькие праздники: мы гуляли по Ботаническому саду, исследовали Царицынские развалины, спорили о том, на какой скамейке сидели Воланд и Берлиоз на Патриарших…

Мы были счастливы. Не смотря на то, что жили в маленькой квартирке, где помимо нас обиталось еще человек пять таких же веселых и неприкаянных бедолаг, перебивавшихся первое время пением в электричках. По утрам каждому из нас доставался жетон метро и честно поделенные сигареты. Мы были счастливы, потому что вечером все равно находились деньги на несколько пакетиков китайской лапши, а наши сердобольные московские друзья приволокли мешок картошки и собрали для нас по знакомым одежду и посуду.

Мы шумно отмечали дни наших рождений, ухитряясь дарить друг другу шикарные подарки…

Как-то нашлась работа: я продавала крем для обуви – двадцать долларов баночка. Сергей подрабатывал то на ремонтах квартир, то коробейником в канадских компаниях. Нам даже удалось снять отдельную квартиру…

И было так легко и весело, и жизнь казалась широким шоссе с множеством зеленых светофоров.

Хотелось взобраться на высокую гору и кричать, набрав побольше воздуха: все возможно!

Господи, я любила жизнь неистово, жадно, с восторгом, разрешенным только невинным детям… Разве, это так уж плохо?

Мир изменился не вдруг. Словно повернулась некая гигантская шестерня во вселенском механизме и вспыхнула, затухшая было, война…

… вышла из машины, остановившейся посреди дороги. Стояла и смотрела вперед, где над домами взмыли две гигантские башни.

– Что мы здесь делаем? – спросила человека с кинокамерой, появившегося из микроавтобуса, на котором приехала и я.

– Сейчас снимать будем, – ответил он.

– Что тут снимать?

– Сейчас, сейчас, – приговаривал он, настраивая камеру.

– Погоди, что здесь происхо… О, нет!

Башня, та что слева, вдруг осела бесшумно, закутавшись плотным облаком пыли.

Я закричала, захлебнулась слезами.

– Что же ты стоишь! – крикнула оператору. Надо предупредить!

– Сейчас, сейчас… – он продолжал снимать. А я бросилась вперед, туда, где вот-вот должно было случиться… Я откуда-то знала об этом.

Оператор схватил меня за локоть, остановил рывком, потянул за собой, назад, в автобус. А за нашими спинами уже рушилась вторая башня.

– Что же ты делаешь! Гад! Ведь мы же могли предупредить!

– Успокойся, – просил он, заталкивая меня в автобус, – поверь, мы ничего не могли сделать…

Когда в Москве взорвали первый дом, кажется, все чувствовали, что это не последний и не единственный взрыв. А потом мы, словно привыкли, это – как необходимая жертва разгневанному божеству. Кто-то погиб, чтобы остальные жили… Мы привыкли к войне.

А мне снились падающие башни. Я знала, что где-то погибнут люди, множество людей. Я знала, но это было бесполезное знание, мне не суждено было помочь. Наяву эту картинку я увидела уже с экрана телевизора, 11 сентября…

Кто это сказал: «смерть одного человека – трагедия; гибель миллионов – статистика»?

Последний раз я видела Авдотью, когда отвозила ее на свадьбу Егора. Надо было забрать ее из Подгорного и вместе доехать до Воронежа.

Май, холодно. Безлюдная привокзальная площадь. Пыльные тополя (снова начал работать цементный завод). Пустые улицы, старый парк, разбитый бетонный тротуар… Дом притаился в вишневых деревьях… Состарился вместе со своей хозяйкой, но остался гордым. Эта его гордость, от щербатого фундамента до острой крыши, заставила меня оробеть. Я опустила голову, вошла в распахнутую калитку, прошла к крыльцу, толкнула рассохшуюся дверь. Внутри было тихо и чисто, словно тут никто не жил, только убирались, в ожидании приезда…

Я ее не сразу заметила. Она сидела в уголке дивана, похудевшая, маленькая и смотрела на меня, не понимая, что это – я.

Мы отправились на вокзал задолго до отправления нашей электрички; у Авдотьи болели ноги, мы шли очень медленно. Я все время очень боялась, что не довезу ее, так она была плоха.

Добрались мы довольно сносно. Валентина встретила нас радостно. Она приготовила к свадьбе сына, в углу в ее спальне стояла водка – бутылок двадцать, может быть, больше. Она накрыла на стол, достала одну бутылку и мы выпили ее втроем. Авдотья сетовала:

– Вот, девочки, нехорошо это: я ваша бабушка и мама, а водку с вами пью…

После первой мы выпили и вторую и третью. Утром Валентина с трудом нас добудилась. Егоркина регистрация была назначена часов на 10, поэтому выезжать следовало пораньше.

Я сбежала со свадьбы. Очень уж тоскливо все было. А может быть, я уже тогда почувствовала смерть и попыталась спрятаться от нее…

Утром, в семь часов, или около того, позвонила Валентина и сказала, что бабушка умерла.

– Что делать? – спросила я.

– Ехать, – лаконично ответила она.

«Ехать, – думала я, – в кошельке двести рублей…». – Мысли путались, обгоняя одна другую. Я посидела возле телефона, поднялась, прошла в комнату:

– Ехать, надо ехать…

Иногда, когда не знаешь, что делать, тело начинает действовать самостоятельно, отдельно от мыслей. Ты – как бы в трансе, выпал из реальности и где-то витаешь, а тело за тебя все делает. У меня часто так бывает.

Весь день я совершала логичные поступки, но если вы спросите меня: как я это делала, я не смогу объяснить. Лично себе я все это объясняю тем, что Бог есть, и ему не безразлично то, что с нами происходит.

Я ненавижу поезда.

В плацкартном вагоне воняло так, будто в нем всегда возили несвежее мясо. Я утвердилась в этом предположении, когда коснулась ладонью перегородки между купе: слой жира. Отдернула руку и присела на край скамейки, боясь испачкаться.

Брат достал из сумки пакет с колбасой и стал есть, откусывая от целого батона. Запах копченого мяса! О, нет! Я же пощусь! И чего меня так переклинило с этой колбасой? Ведь я сама несколько раз напоминала Андрею, чтобы он взял с собой поесть.