Чтение онлайн

– Бабушка, налей ему, – попросила я.

– Он не пьет, совсем, да и не ест почти ничего, – ответила Авдотья. – Я думаю, – перешла она на шепот, – что нельзя ему вина…

– Ты врача вызывала? – спросила Валентина.

– Был. Приезжал мальчик на скорой. Говорит – рассеянный склероз. Лекарства выписал, но сам же объяснил, что все бесполезно, – не понижая голоса, рассказала Авдотья. Мы смотрели на Григория, впервые за весь вечер честно смотрели и говорили честно.

Мне было жаль деда. Но у меня склероза не было, ничего такого, что помогло бы мне понять страдания сидящего напротив человека. Мне было его жаль, но этот Григорий стал для меня далеким и непонятным и, чем больше я узнавала о нем, тем дальше и непонятнее он становился. Вроде бы сидел здесь с нами, но был уже вроде бы и не здесь… Так он был не похож на себя прежнего, живого, властного, того Григория, который сорок пять лет стоял во главе нашей семьи, кого мы – дети и внуки уважали и боялись, чье слово всегда было решающим, много лет, много… день за днем, с того самого момента, как мать махнула ему в окошко, с того дня, как он – пятнадцатилетний ушел из дома, ушел, чтобы выжить, он выживал, выживал и, наконец, сломался, одряхлел, словно старый дуб, в одночасье и вроде бы не из-за чего, просто пришло время, и все накопившееся за эти годы навалилось скопом, пробило последние преграды и заполнило мозг Григория темной больной пустотой.

Мы допили вино. Валентина с Авдотьей ушли в другую комнату и о чем-то шептались там, я слышала тихий смех, негромкий голос Валентины, односложные ответы бабушки… И, вдруг, неподвижный до сих пор дед попытался приподняться со стула. Это ему никак не удавалось и я бросилась к нему на выручку.

– Дедушка, обопрись на меня, обопрись, просила я, пытаясь тянуть его вверх, забросив безвольную его руку себе на плечо. Но и у меня ничего бы не получилось, не приди ко мне на выручку Авдотья. Вдвоем мы повели его к кровати. Валентина кинулась вперед, рванула покрывало с кровати, нагромоздила подушки. Мы усадили Григория спиной на эти подушки, Авдотья подняла его безвольные ноги и уложила мужа удобнее, накрыла одеялом. Втроем мы постояли молча в темноте спальни и, не зажигая света, вышли.

Потом мы, словно прячась от надвигающегося, черпали и черпали из выварки густую приторную жижу и пили ее бесконечно. Лихорадочное веселье накатило на нас троих, и мы все никак не могли остановиться, словно могли победить смерть, уже поселившуюся в Доме.

Он умер через несколько дней после нашего отъезда.

Вечером, как обычно, Авдотья уложила мужа. Потом вспомнила, что в доме нет ни капли воды. Правда теперь ей было легче: приехал на каникулы Алеша, и Валентина прислала беспутного Егорку… Но, Егорка гулял где-то, а Алеша только что помог ей перевести Григория в спальню. Она посмотрела на взрослого внука: Алеша лежал на диване и увлеченно смотрел телевизор. Постеснявшись беспокоить его по такому пустяку, как хождение за водой, Авдотья сама взяла пустые ведра и пошла к колонке.

Когда она вернулась, когда только открыла дверь и ступила в мертвую тишину дома, она словно споткнулась об эту тишину. Механический звук включенного телевизора не мог перекричать ее, Дом поглотил все постороннее, поглотил Алешку, стук двери, плеск воды в тяжелых ведрах, которые Авдотья неловко опустила на пол, поглотил все, остался только стук сердца Авдотьи и ее шаги в спальню мужа.

– Гриша, – позвала она, – Гриша… Но Гриша был уже далеко.

Мне приснилось, что у меня выпали все зубы и раскрошились во рту как яичная скорлупа. Даже во сне я знала, что выпавшие зубы – к смерти близкого человека, и знала кто этот близкий.

Переполненный общий вагон, конец августа. Ноги в пахучих носках, углы тяжелой поклажи из-под полок, колени и локти, крепкий сивушный душок; я протиснулась вперед, ближе к середине вагона и увидела Натусю. Она сидела спиной ко мне и рассказывала соседям по купе:

– Голодно было, вот они мне и написали: приезжай, мол, подхарчишься… Нагрузили мене провизии-то – два мешка. Я их связала веревкой, штоб, значит, один – на перед, другой – назад. В Лисках надо пересадку делать, народу – тьма! Бягу быстрей со всей поклажей! Када в вагон полезли, я за ручки-то ухватилась, штоб не сбросили; лезу, сзаду напирають, спереди – битком, тут-то мне он веревку – вжик и обрезал!

– Ах! – ужасается купе.

– Хто обрезал? – переспрашивают соседи.

– Известно хто: мазурик. Беспризорник можа какой, их тогда после войны скольки поразвелось… – Натуся вздыхает, расправляет руками фартук на коленях, – ничаво, – говорит она самой себе, – выжили… Тах-то вот… А теперь я Григория хоронить еду.

– Бабушка! – я опустилась рядом с ней на полку, обняла за плечи, заплакала. Она неловко гладила меня большой шершавой ладонью по голове и спине и только приговаривала:

– Ничаво… ничаво…

Когда мы подошли к самому Дому, я увидела ярко совещенные окна веранды, схватила Натусю за руку, сжала крепко:

– Не верю, – сказала, – сейчас войдем, а там все по-прежнему…

И мы вошли.

На веранде собрались Валентина с Егоркой. Валентина обрадовалась, потащила нас в дом. В большой комнате на диване сидели соседки и Авдотья. Дед лежал в гробу у противоположной стены. Авдотья встала нам навстречу, и они обнялись с Натусей. А я во все глаза уставилась на деда. Одна из соседок бесцеремонно вывела меня из ступора, вручив ветку вербы:

– Мыши над дидом, отгоняй мух.

Он был в костюме, при галстуке, выбритый и причесанный. Да, при жизни он давно не выглядел так хорошо. Он не казался мертвым. Он казался спящим, мне даже слышалось, как он тихонько дышит.

Валентина догадалась выпроводить соседок и оторвать меня с моей веткой от гроба.

Я пошла за ней на веранду, где мы и сидели все вместе, боясь зайти в комнаты. Казалось, мы все знали о том, что Григорий там занят чем-то очень важным, а мы только будем мешать ему своим присутствием. Мы и спать легли так же, все вместе. Набросали на пол одеяла, подушки, легли рядком и долго еще перешептывались в темноте.

Утром приехал Шурка, трезвый до бледности. Он окинул взглядом наше бабье царство, увидел Алешу, пожал ему руку и только после этого обнял Авдотью, остальные удостоились лишь кивка его.

Шурка постоял у открытого гроба. Мы словно свита, ждали у него за спиной.

Но Шурка взмахом головы отозвал мать в другую комнату и там что-то громко шептал ей. Натуся появилась немного растерянная:

– Шурка выпить просит, – сказала она.

– Водки не дам! – тут же отрезала Валентина, – я так и знала, – зашлась она. – Зачем ты его позвала Натуся! Ведь знаешь же!

– Как же, – оправдывалась Натуся, – проститься надо… Он Григория уважал.

– Зато нас он не уважает и тебя в том числе! – Валентина давно уже повысила голос до крика, но Шурка на это никак не реагировал, он ждал в комнате за занавеской дармовую выпивку обязательную в таких случаях.

– Займите его чем-нибудь. – Предложила я.

– В каком смысле? – удивилась Валя.

– Ну, не знаю… Все равно выгнать его, не выгоните, а так, к делу приставить его и все.

– Почему это мы его не выгоним, – возмутилась Валентина, – выгоним!

– А я не к тебе приехал, – выступил из-за занавески Шурка, – не к тебе, а к Авдотье. Так что помолчи.

– Сам помолчи, не у себя дома!

– Мать! – крикнул Шурка, – пошли отсюда, слышь!

– Девочки! Валя, Маша, скажите им, – залепетала напуганная Авдотья. – Нехорошо… Нехорошо над гробом…

Натуся дрожала с ужасом поглядывая на занавеску, за которой стоял ее сын:

– Тада, што ж, поедем мы, – говорила она.

– Нет, теть Натусь, ты не поедешь, – сказала Валентина, – пусть он уезжает, сам виноват.