Чтение онлайн

– Непременно так и сделаю, – сквозь зубы произнесла обиженная барышня Митрофанова и быстрым шагом направилась к выходу, подхватив юбки. Александра последовала за ней, но – медленно, плавно, с видом королевы и высоко поднятой головой.

А у дверей ещё остановилась и, придерживая рукой мокрое платье, сделала реверанс, на прощанье улыбнувшись Мишелю, как обычно, с вызовом.

– Ваше величество!

Он кивнул ей и, когда за ней закрылась дверь, перевёл взгляд на Катерину.

– Ступай, догони Ксению, и подождите меня на улице, – велел он сестре. – Я не задержусь.

Девушка послушно кивнула и вышла вслед за Митрофановой. Мишель остался наедине с отцом и его благоверной и для начала позволил себе ещё раз внимательно осмотреть её, словно не насмотрелся за обедом. Они сидели друг напротив друга в течение всей трапезы, и с самого начала и до конца он ловил на себе её жадные взгляды, которые его порядком раздражали.

И пускай Мишель к подобному вниманию от женщин привык, но будущей жене Ивана Кирилловича не следовало так жадно пожирать глазами его же родного сына. Но что взять с такой, как она?

Даже сейчас, стоя рука об руку с Гордеевым, Алёна продолжала алчно изучать Мишеля с ног до головы, боясь упустить какую-нибудь деталь, а когда он перехватил её взгляд – и вовсе кокетливо улыбнулась.

«Что, серьёзно?» – ужаснулся Мишель и с осуждением покачал головой.

Какой кошмар.

Да и потом, она не была в его вкусе, так что чары свои могла приберечь для Гордеева, и не растрачивать почём зря.

– Надо поговорить, – сказал Мишель отцу. И добавил многозначительно: – Наедине.

– Да, конечно, – согласился послушный Гордеев, кивком приглашая сына к выходу. – Алёна, милая, извини нас.

– Я пойду посмотрю, как там Саша, – тоненьким, послушным голоском произнесла эта обворожительная фея, не забыв послать томный взгляд из-под полуопущенных ресниц – правда, почему-то опять Мишелю, а не своему благоверному.

Какой кошмар, в который раз подумал Волконский и вслед за отцом вышел в коридор, а оттуда проследовал за ним вглубь квартиры, туда, где располагался отцовский кабинет. Там сейчас сидел Семён, но при появлении хозяев поспешил откланяться. Проходя мимо Мишеля, он поднял на него многозначительный взгляд. Волконский мимолётно улыбнулся, а затем подошёл к отцовскому столу и остановился напротив кресла, куда уселся Иван Кириллович.

Сытый, довольный и беспечный, он достал сигару из ящика стола, отрезал кончик, и с превеликим наслаждением затянулся. Потом опомнился и кивнул Мишелю на почти полную коробку.

– Не желаешь ли?

– Я не курю.

– Странно. А я думал, в окопах волей-неволей закуришь! – произнёс он, с любопытством поглядывая на сына.

– Как-нибудь на досуге мы с тобой непременно об этом поговорим, – пообещал ему Мишель. – Но только после того, как я перестану тебя ненавидеть. А теперь кончай этот фарс и расскажи, что случилось, отец.

– Ты о чём? – Иван Кириллович сделал вид, что не понял, и вдохнул полной грудью ароматный дым. Сигары были дорогие, стоили целое состояние, и были его роковой страстью, помимо красивых женщин и хорошего вина.

– Ах, ну конечно! О чём же это я? Может, о твоей политике в министерстве? О твоих последних законопроектах? Или о нескольких миллионах, переведённых почему-то на твой заграничный счёт?

– Ты и об этом знаешь? Семён доложил, или генеральша? Так вот, я сделал это на случай непредвиденной ситуации… в стране неспокойно, знаешь ли. Подстраховка не помешает, если начнётся революция и нам придётся бежать из страны.

– Это всё, конечно, очень умно и хитро, но меня в данный момент больше волнует убийство моей матери, – резко оборвал его увещевания Мишель.

– Самоубийство твоей матери, ты хотел сказать? – уточнил Гордеев, ничуть не задетый такой постановкой вопроса.

– Что там на самом деле произошло, отец? – устало спросил Мишель, которому надоели эти бесконечные попытки Ивана Кирилловича уклониться от прямого ответа. – И я прошу тебя, не увиливай и не ври мне. Скажи как есть. Всем будет проще и легче, если ты скажешь мне правду.

Гордеев в ответ на это лишь кивнул и достал из ящика сложенную пополам бумагу, которую вручил сыну. Мишель взял её, развернул и бегло просмотрел.

«Не суди меня, Ваня. Я ухожу, и ты сам знаешь, почему. Я не могу больше терпеть твоего бессердечия, ты совсем не замечаешь меня! Мне тяжело решиться на этот шаг, но так будет лучше для всех. Я терпела столько времени только из-за Мишеньки, но он уже большой мальчик, и сможет понять меня, если только захочет. Больше так продолжаться не может. Я люблю тебя, Ваня. Прости за всё.

Твоя Юлия»

Почерк её, бесспорно. И манера написания, порывистая, резкая, тоже её. Если это и подделка, то на удивление мастерская, подумал Мишель и поднял взгляд на отца.

– Я уже говорил тебе, какое ты ничтожество? – на всякий случай полюбопытствовал он.

– Считай меня кем угодно, твоё право, – тихо ответил Гордеев. – Я виноват перед ней, это факт. Но я не хотел для неё такой участи! Я просил развода, я тысячу раз говорил ей, что у нас ничего не получится, а она всё не отступала, надеялась на что-то! Не хотела понимать, что всё кончено. А потом, видимо, поняла, и… – тут он многозначительно замолчал и позволил себе вздохнуть по этому скорбному поводу.

– Хорошо, – Мишель кивнул. – Сделаем вид, что я тебе поверил. Объясни тогда, почему была такая спешка с похоронами и почему ты никому не дал проститься с ней? Марья Петровна, нынешняя кухарка в имении, была её кормилицей и нянькой первые десять лет жизни, уж она-то, на мой взгляд, имела право быть со своей хозяйкой в её последние часы.

– Похороны были в Москве, – уклонился от ответа Иван Кириллович. – Кухарку туда никто бы не повёз, а самой ей добраться было не на чем. С транспортом, знаешь ли, совсем туго стало в военное время. Поезда отменили, а на перекладных – целых суток не хватит. А куда же имение без кухарки на целый день? Да и потом, старуха была в таком состоянии, что я побоялся – не выдержит, сойдёт с ума от горя. Поэтому попросил монахинь из местного монастыря приготовить тело к погребению. Меньше слёз, больше дела.

Волновался о душевном состоянии старой кухарки? Он? Мишель был готов спорить, что до этого момента Иван Кириллович даже не знал, как её зовут! Так что эти благородные доводы прозвучали на редкость нелепо.

– А почему так поспешно? У тебя должна была быть очень веская причина, чтобы поправ все возможные христианские каноны, взять и похоронить её на следующий день!

– Ты, должно быть, не заметил, какая страшная стоит жара?

– А у твоего любимого Воробьёва, должно быть, не нашлось лишней холодильной камеры для своей благодетельницы?! – тем же тоном поинтересовался Мишель. – Он, конечно, редкостное ничтожество, но я сомневаюсь, чтобы пожалел для неё такую сущую мелочь, учитывая то, что это именно ей он обязан своим процветанием!