Чтение онлайн

— И все же, что сталось с уцелевшей частью твоего капитала? — обстоятельно допытывал сына преподобный Патрик Бронте.

— Эти деньги конфисковали те же чиновники, — ответил молодой человек беспечным тоном, — когда я заявил им о своем намерении вернуться в Гаворт. Они потребовали их в качестве платы за выезд из столицы. Думаю, любезный отец, вам нетрудно будет представить себе то ужасное состояние, какое овладело мною в тот момент. Я был совершенно подавлен, потерян, разбит. Настоящее казалось мне сущим кошмаром, в котором не ощущалось ничего, кроме бесформенной пустоты — жуткой и устрашающей, как само первозданное небытие, а все надежды на будущее, какие еще оставались в моем изможденном сознании, тотчас же обратились в прах.

— Да-а! — задумчиво протянул достопочтенный хозяин пастората. — Ну и попали вы в историю, молодой человек, доложу я вам, если, конечно, вы сказали правду. Ну да ладно, сынок, Господь с тобой! Но мне все-таки интересно узнать о завершении твоей печальной эпопеи — независимо от того, действительная ли она или выдуманная. Растолкуй мне, прежде всего, вот что: как ты мог умудриться, в одночасье лишившись всех средств к существованию, все ж таки более или менее благополучно добраться до Гаворта?

— Ну, какие-то средства у меня все же оставались, — пояснил Патрик Брэнуэлл с прежней наивной беспечностью, — те, что мне удалось скопить за то недолгое время, что я сумел продержаться на поприще портретиста. Но, за выплатой процентов несносным чиновникам, а также — за погашением арендной платы, наличных денег оставалось не так уж и много. Мне пришлось нанять самую хиленькую повозку и взять самую дряхлую лошаденку, которая едва не протянула копыта, как только мы добрались до первого же переправочного пункта, чтобы сменить сию очаровательную кобылицу на столь же прелестного гнедого жеребца, прихрамывающего, как мне показалось, на все четыре ноги.

— Так-так, мальчик мой, — горестно усмехнулся пастор. — Ну и что же ты намерен делать теперь, когда вернулся в Гаворт? Какую стезю ты для себя избрал?

— Почем я знаю? Еще не решил, — флегматично отозвался его непутевый сын. — Быть может, устроюсь клерком в какую-нибудь провинциальную контору или же, может статься, найду себе другую, более интересную работу, — как знать!

— Не смеши меня, Патрик Брэнуэлл, — печально заключил достопочтенный Патрик Бронте. — Ну, скажи на милость, какой из тебя коммерсант? — отчаянно вздохнув, он добавил со странной безысходной обреченностью, отчетливо звучащей в каждом его слове: — Боюсь, мой мальчик, ты уже упустил самый главный шанс, который только могла предоставить тебе жизнь!

Патрик Брэнуэлл не стал возражать. Он был слишком измотан физически и душевно, чтобы вступать в дальнейшие пререкания. В самом деле, со дня его отъезда в Лондон юноша сильно переменился, и все тревожные черты его нового облика стремительно бросились в глаза преподобному Патрику Бронте тотчас же по приезде сына. Брэнуэлл сильно побледнел, осунулся, в его движениях появилась странная болезненная вялость; лицо его утратило свою прежнюю живость: оно обмякло, пожелтело, черты его сделались бесстрастными, апатичными. Все это доставило немалое беспокойство его бдительному отцу, который имел возможность убедиться вполне, что, независимо от того, сказал ли Патрик Брэнуэлл правду или солгал, одно было несомненно: на долю его сына во время этого злополучного странствия выпало немало мучений.

Однако, помимо крайней усталости, одолевшей Патрика Брэнуэлла, у него была и другая причина попридержать язык за зубами. Причина, смысл которой вцеплялся в его сознание бесчисленными щупальцами, чья стальная хватка вызывала мучительную саднящую боль. Причина, с неистовой силой претившая самой сущности пасторского сына: мысль о том, что последнее заявление отца могло оказаться суровой пророческой истиной.

…Итак, на рождественские праздники все семейство достопочтенного Патрика Бронте вновь собралось под благодатной сенью родимого гавортского пастората.

Сидя в уютной, приветливой гостиной, сестры и брат принялись, с неожиданным для себя самих воодушевлением, обстоятельно обсуждать возможные виды на будущее.

Положение семьи на тот момент было таковым, что юные Бронте никак не могли позволить себе жить на отцовском иждивении. Хоть кто-то из них был обязан поддержать финансовое состояние своих родных каким-нибудь достойным, более или менее прибыльным трудом.

Пасторским детям предстояло сделать нелегкий выбор. Впрочем, выбирать им было особо не из чего. Единственно доступным родом деятельности казалось им педагогическое поприще, которое, как довелось уже убедиться на практике двум старшим барышням Бронте, во многом их не устраивало, ибо требовало немалых духовных затрат и, к тому же, довольно скудно оплачивалось. Не могли они также искать заработка и в качестве художников. Патрик Брэнуэлл, если верить его собственным словам, уже попробовавший свои творческие силы в этой сфере, наотрез отказался продолжить предыдущие опыты. Шарлотта же, тоже умевшая неплохо рисовать, попросту не могла себе позволить заняться этим делом всерьез, ибо ее прогрессирующая близорукость не оставляла ей на это никаких шансов.

— Что же нам делать? — спросила Эмили Джейн.

— Что до меня, — заявил Патрик Брэнуэлл, — то я хотел бы заняться литературой. С Академией Художеств ничего не вышло, как всем вам уже довелось убедиться. Портретист из меня, прямо скажем, неважный, да я и сам теперь не желаю иметь дело с рисованием. Но литература — это совсем другое! Все мы пишем стихи, сочиняем легенды и саги, и, по-моему, у нас это получается совсем недурно. Может статься, из нас получатся видные поэты, — кто знает! Честное слово, мне кажется — стоит попробовать! А что думаешь об этом ты, Шарлотта?

— Что ж, — ответила старшая сестра, — я полагаю — это дельное предложение. Только, прежде всего, каждый из нас обязан осознать ту ответственность, какую налагает это нелегкое решение; мы должны помнить об этой ответственности всегда. И я настоятельно призываю вас всех хорошенько над этим поразмыслить. Это первое. Теперь далее: очевидно, что, как бы усердны мы не были в исполнении возложенных на нас обязательств, сейчас настало такое время, что своими силами нам нипочем не пробить себе дорогу в кипучей и деятельной литературной жизни.

— Твоя правда, сестрица, — печально отозвалась кроткая Энн. — К сожалению, без соответствующих рекомендаций нам ничего не добиться. Так что же ты предлагаешь?

— По-моему это ясно как божий день. Для начата нам необходимо заручиться поддержкой кого-нибудь из влиятельных лиц, работающих в этой области. К примеру, что вы скажете о поэтах, представляющих «озерную школу» [12] ?

— Господа Вордсворт Колридж и Саути? — усмехнулся Патрик Брэнуэлл. — Ну что ж: кое-кто из них, как мне думается, заслуживает внимания читающей публики, а кто-то по праву может быть назван авторитетом в числе передовых английских поэтов нашего времени. Но почему ты, собственно, спрашиваешь, сестра?

— Я думаю, нам следует обратиться к одному из них. Скажем, к Роберту Саути.

— Саути? — переспросил Патрик Брэнуэлл. — Вот еще! Мне не нравятся его стихи: они слишком скучны! Я бы предпочел сэра Уильяма Вордсворта.

— Тихо, Брэнуэлл! — строго осадила его Шарлотта. — Не смей так говорить об известном поэте!

— Известность — явление преходящее! — язвительно заметил ее брат. — Сегодня он известен, а завтра… кто знает, что будет завтра? — лицо пасторского сына расплылось в загадочной, самодовольной улыбке.