Роковая тайна сестер Бронте
Шрифт:
И тут, будто гром, грянувший среди ясного неба, в повседневную рутину унылых и однообразных трудовых будней старшей пасторской дочери неожиданно вторглось нечто такое, что в одночасье переменило все ее планы и намерения.
То было пространное послание, прибывшее в резиденцию Уайтов от Мэри Тейлор — давней подруги Шарлотты. Мэри в то время как раз завершала свое образование в Европе и, видимо, совсем уже превратилась в рафинированную светскую даму, перед которой охотно распахивались двери самых модных литературных салонов и самых известных художественных галерей.
Теперь же Мэри Тейлор в упоении делилась с подругой детства бурным потоком тех многочисленных впечатлений, какие столь щедро доставляли ей прелести Европы. В конце письма девушка высказывала робкую надежду, что когда-нибудь, быть может, и Шарлотте доведется увидеть собственными глазами восхитительные заграничные достопримечательности.
Намек был весьма прозрачен, и Шарлотта поняла его вполне. Мэри предлагала ей последовать своему примеру — поехать учиться на континент. Словно из непроглядного мрака унылой повседневности к смиренной дочери пастора протягивалась чья-то рука и своим длинным, изящным перстом настойчиво указывала перспективное направление. Никто не знает, в каком обличье может явиться вестник Судьбы. Иногда обыкновенный листок бумаги, испещренный мелкими витиеватыми литерами и вложенный в почтовый конверт, может стать выразителем воли Провидения.
Шарлотта решает поделиться своими чувствами с верной Эллен Нассей. Содержание ее письма от 7 августа 1841 года овеяно непостижимой безысходностью, неизбывно терзавшей ее сердце, и одновременно — отчаянной жаждой к новой, полнокровной жизни:
«Я получила длинное письмо от Мэри <…> В письме Мэри говорила о некоторых картинах и соборах, которые она видела за границей, — картины прекраснейшие, соборы известнейшие. Мне трудно сказать, какое чувство сдавило мне горло, когда я читала это письмо: какое-то странное возмущение против стеснений и непрерывной работы, мучительная жажда крыльев — крыльев, дать которые может одно только богатство; такая настоятельная потребность видеть, познавать, учиться! С минуту что-то словно росло и расширялось внутри меня. Я испытывала муку Тантала, почувствовав в себе силы, не имевшие применения… затем все упало, и я предалась отчаянию. Дорогая моя, вряд ли решилась бы я признаться в этом кому-нибудь, кроме вас, да и вам скорее в письме, чем viva voce [27] . Эти порывы возмущения смешны и глупы, и кратковременны; я подавила их в какие-нибудь пять минут. Я надеюсь, что они уже не возобновятся, потому что они приносят с собою острую муку».
27
Живой голос (лат.).
Итак, Шарлотта как будто смирилась со своей горькой участью, или, по крайней мере — пыталась смириться, тщетно стараясь убедить себя в том, что жалкая доля гувернантки в частном доме — ее подлинный удел.
И однако же нельзя недооценивать могущества Провидения — оно поистине безгранично. Коль скоро сами Предвечные Силы возьмутся за дело — человеку их не остановить.
Шарлотта получила письмо от знакомых из Брюсселя, в единый миг поднявшее из праха все ее заветные мечты и с неистовой силою всколыхнувшее и возродившее к жизни самые отчаянные упования ее сердца. Из письма следовало только одно: обучение за границей оказывается для нее возможным.
Но между самим желанием и его исполнением часто лежит одно досадное препятствие — хрупкий мосток, соединяющий оба эти полюса; мосток, который для реализации желания необходимо преодолеть — имя ему Деньги.
При сложившихся обстоятельствах Шарлотте, во что бы то ни стало, нужны были деньги.
Девушка обратилась за помощью к тетушке Брэнуэлл, подробнейшим образом изложив в своем письме к ней от 29 сентября 1841 года все возможные доводы, так или иначе указывающие на непреложную разумность этого ответственного решения:
«Друзья мои советуют мне, если я желаю иметь приличный успех, отложить открытие школы еще на шесть месяцев и употребить все усилия, чтобы добиться возможности провести это время в одной из школ на континенте… Я не поехала бы ни во Францию, ни в Париж. Я поехала бы в Брюссель. В полгода я окончательно освоилась бы с французским языком. Я могла бы сделать большие успехи в итальянском и даже положить начало немецкому, т. е. предполагая, что здоровье мое будет так же хорошо, как теперь. Мэри живет в одном из лучших заведений Брюсселя… если бы я написала ей, она с помощью мистрис Дженкинс, жены британского капеллана, могла бы доставить мне дешевое и приличное помещение. Я имела бы возможность часто видаться с нею, и она познакомила бы меня с городом; а с помощью ее двоюродных сестер я попала бы в общество, гораздо более образованное, культурное и полезное для меня, чем то, которое я до сих пор встречала.
Все это такие преимущества, которые принесли бы нам несомненную пользу, если бы мы действительно открыли школу; а если бы и Эмили могла разделить их со мною, то впоследствии мы могли бы занять в обществе такое положение, какого мы ни за что не займем теперь.
<…> Я добиваюсь успеха для всех нас. Я знаю, что мы обладаем способностями, и желаю, чтобы они нашли себе применение».
Вопрос о возможности обучения пасторских дочерей за границей серьезнейшим образом обсуждался в гавортском пасторате на «семейном совете» во главе с достопочтенным Патриком Бронте. В обсуждении участвовала также и мисс Элизабет Брэнуэлл на правах главного спонсора намечаемого предприятия.
Наконец решение было принято.
12 февраля 1842 года Шарлотта и Эмили Бронте покидают благословенный гавортский пасторат и устремляются в новый таинственный и увлекательный мир, раскинувшийся по ту сторону Ла-Манша, — мир, полный неодолимого, неизведанного очарования. Их путь лежал в Бельгию, в брюссельский частный пансион супругов Эгер.
Глава X. Пансион в Брюсселе
«Бельгия! Лишенное поэзии и романтики название, хотя, где бы ни произнесли его, находит в моем сердце такой отклик, которого никакие сочетания звуков — будь они сама гармония — не смогут вызвать.
Бельгия! Это слово тревожит мир моего прошлого, извлекая на свет почти забытые образы, будто на кладбище — прах давно усопших; могилы вскрыты, мертвые подняты; мысли, чувства, воспоминания, что долго пребывали в небытии, видятся мне встающими из праха — и многие в ореоле; но пока я вглядываюсь в их призрачные очертания, словно пытаясь в них удостовериться, — звук, пробудивший их, умирает, и они все до единого исчезают легкими завитками дыма, поглощенные могилами и придавленные памятниками. Прощайте, светлые видения!» [28]
28
Цит. по: Бронте Ш. «Учитель» [ «The Professor» (1846)]. Глава VII. — СПб.: НПО «Мир и Семья-95», 1997. С. 73. (Пер. с англ. Н. Флейшман.)
Воистину впечатления Шарлотты Бронте, сопутствующие ее знакомству с этой страной, не поддаются более точному описанию, нежели вышеприведенное высказывание, предложенное впоследствии ею самой.
Все здесь казалось прекрасным и по-особому притягательным; повсюду словно бы веял бодрящий, живительный дух непостижимой свежести и новизны. Любая случайная мелочь таила в себе своеобразное, неповторимое очарование и бесконечно радовала неискушенный взор старшей пасторской дочери. Восторженность не была свойственна ей от природы; любые, даже очень сильные чувства она проявляла робко и крайне сдержанно, однако, едва они с Эмили оказались в Брюсселе, потрясенная и опьяненная своими собственными внутренними ощущениями, Шарлотта Бронте не удержалась от восклицания, обращенного к сестре;
— Погляди-ка, милая Эмили! Что за чудо! — она в упоении простерла правую руку вперед и грациозно обвела ею окружающее пространство. — Я ощущаю здесь дух самого Господа! — прибавила Шарлотта с самым серьезным видом. — Можешь смеяться надо мной, милая сестрица, и шутить по поводу моих странностей и чудачеств сколько твоей душе угодно. Но, право же, мне думается, будто на каждом здешнем здании, на каждом дереве, на каждой канаве, на каждом камушке, на каждой песчинке лежит благословенный отпечаток праведного перста самого Творца!
— Вот еще, — недовольно буркнула Эмили. Она отнюдь не разделяла бурных восторгов сестры. — Очнись, Шарлотта. Бельгия — это страна иезуитов. Кому, как не нам, дочерям англиканского пастора, знать обо всех возможных опасностях, какие таит в себе ее влияние.
— Я убеждена, — сказала Шарлотта, когда сестры направились к роскошному особняку — тому самому, где, очевидно, им предстояло провести оговоренные в контракте полгода, — что наша чистая вера послужит нам вполне надежным прибежищем, которое убережет нас от всякой скверны. Так что никакая опасность нам не грозит.