Чтение онлайн

На уровне общин основные немецко-еврейские организации также помогали подпитывать воодушевление общественности по поводу конфликта. Проповеди в синагогах часто говорили не о скорбях войны, а о ее стихийной силе. Они сосредотачивались не на разрушении Бельгии, а на солдатах, пронесших «немецкий флаг от победы к победе»73. Многие газеты еврейских общин также выразили восторг от ранних успехов армии. «Kartell-Convent», главная организация многочисленных еврейских студенческих братств Германии, выпустила специальный военный номер своей газеты. Другие публикации потчевали читателей героическими повестями о евреях в прошедших конфликтах, таких как Франко-прусская война, и почти все еврейские газеты начали печатать патриотические письма от еврейских солдат, сражающихся на фронте74.

Разумеется, общее воодушевление немецких евреев по поводу конфликта было не уникальным, католические и протестантские церкви также энергично поддерживали войну, видя в ней перспективу духовного обновления75. Но уровень эмоционального вклада евреев в конфликт все же отличался. Это была не обычная война, это было сражение за более надежное еврейское будущее. И сионисты, и либералы начали сравнивать текущие боевые действия Центральных держав с древними битвами Маккавеев. Точно так же, как силы Маккавеев разбили древних греков и восстановили права евреев в библейском Иерусалиме, немецкие евреи теперь сражались, чтобы освободить «Россию и мир от беспрецедентной тирании», – заявляла сионистская «J"udische Rundschau»76. Короче говоря, евреи вступили в новую «священную войну», против не греческого, но русского угнетения77. И если у кого-то из немецких евреев и зрели сомнения по поводу того оборота, который принимала война, – знание, что они участвуют в религиозной войне, подобной героическим сражениям прошлой еврейской истории, должно было успокоить их страхи.

Подобная убежденность в правильности вооруженной борьбы Германии также помогала определить, как евреи воспринимали врага. Похоже, было недостаточно просто нанести поражение силам противника на поле боя – люди хотели, чтобы французы, британцы и русские были полностью повержены. Литографии Макса Либерманна для газеты «Kriegszeit» в начале войны воплощали эту весьма мстительную позицию. Один особенно впечатляющий рисунок изображает офицера кавалерии, во весь опор несущегося в битву. Размахивая саблей высоко над головой, этот офицер явно не собирается брать пленных – напротив, он готов уничтожить любое сопротивление, с которым встретится. Строчка внизу страницы – «Теперь мы зададим им жару» – взята из одной из речей кайзера. Посыл был ясен: к противникам Германии не может быть сочувствия, они должны быть уничтожены превосходством немецкой военной мощи.

Деятельность еврейских писателей и художников, таких как Макс Либерманн, во многом помогла сделать красочной атмосферу первых недель войны. Их литературные подношения в газетах, памфлетах и даже на уличных плакатах подпитывали этот предельный шовинизм. Один из самых известных примеров военной культуры происходит от Эрнста Лиссауэра, еврейского поэта средней руки и пламенного гражданина Пруссии. Лиссауэр был полноват, круглолиц и уже утратил цвет юности. И все же, как убежденный патриот Германии, он рвался сражаться. Когда его не взяли в армию – что было в некотором смысле неизбежно – по состоянию здоровья, Лиссауэр, как многие другие писатели и художники, решил взамен служить своей стране в культурной сфере. Как говорил сам Лиссауэр, это была «военная служба интеллектуального рода»78.

Как только началась война, Лиссауэр взялся за перо, из-под которого непрерывно выходили довольно посредственные стихи. Так, в «Девизе 1914 года» («Spruch 1914») он попытался выразить новое чувство единства Германии:

Но все же, поскольку страну наводняли патриотические припевки самого разного качества, писателям, чтобы выделиться, нужно было создать нечто особенное. Лиссауэру удалось взлететь на пик славы в сентябре 1914 года, когда он опубликовал «Гимн ненависти к Англии» («Hassgesang gegen England»). Публику поразил в первую очередь не стиль стихотворения, а скорее его базовое послание. «Отбросив в сторону» Россию и Францию как страны, не стоящие ни любви, ни ненависти, автор выдержал финал в духе злобной атаки на Британию:

«Гимн ненависти», напечатанный на фоне возбужденных настроений осени 1914 года, взял Германию штурмом. Стефан Цвейг метко описал его как взрыв «бомбы на складе боеприпасов». Газеты публиковали полный текст стихотворения, солдаты распевали его на фронте, а школьники учили слова наизусть80. Кайзер даже наградил Лиссауэра орденом Красного орла в знак признания великого патриотического достижения81. Может быть, широкая общественность и проглотила стихотворение, но некоторыми немцами послание ненависти Лиссауэра было воспринято неоднозначно. «Frankfurter Zeitung» и «Berliner Tageblatt» Теодора Вольфа критиковали его за то, что оно вредит будущим отношениям с соседями Германии, а один политик из «SPD» жаловался, что песня портит умы молодежи82.

Доводы этих либеральных голосов, несомненно, были убедительны. После первых побед немецкой армии над французами, бельгийцами и русскими нацию захлестнула неконтролируемая волна эйфории. Художники, прозаики и поэты подчеркивали превосходство Германии и в то же время всячески принижали ее врагов, зачастую самым жестоким образом. И в этом смысле Лиссауэр со своим «Гимном ненависти» был одним из главных виновников. Известный антисемит Хьюстон Стюарт Чемберлен в своих публицистических работах предполагал, что яростная ненависть к противнику – скорее еврейская, чем немецкая черта83. Это было очевидной бессмыслицей – немцы всех вероисповеданий наперебой очерняли врага. Например, зоолог Эрнст Геккель исступленно набросился на Британию в эссе «Кровавая вина Англии в войне». Так что ни стихотворение Лиссауэра, ни наброски Либерманна не были специфически еврейской формой военной культуры. Напротив, они демонстрировали именно то, что евреи, точно так же как и остальные немцы, осенью 1914 года способствовали созданию атмосферы ультрапатриотизма. На этом фоне война превратилась в ожесточенное столкновение между всеми причастными.

Среди подъема и возбуждения первых недель войны вопрос, за что, собственно, сражается Германия, так и не получил надлежащего ответа. Бетман-Гольвег и кайзер искусно выставили конфликт как оборонительную войну. Когда нация якобы подвергалась атаке со всех сторон, немцам всех политических убеждений оказалось легко принять логику конфликта. В конце концов, если народ не возьмется за ружья, в страну с востока хлынут русские, а с запада – французы и британцы. Но если Первая мировая война ведется, чтобы защитить границы Германии, где должно быть ее завершение? Нужно ли полностью разгромить Францию, Британию и Россию или врага достаточно просто усмирить? По этим вопросам у немецких евреев точно так же не было согласия, как и у большинства населения.

«SPD», по крайней мере, на публике, подняла знамя умеренного мира. Когда партия согласилась поддержать оборонительную военную кампанию, она сделала это на том основании, что это будет ограниченный конфликт, избегающий любых неуместных «актов агрессии или завоеваний». Гуго Гаазе, немецкий еврей, сопредседатель партии, с определенностью высказал этот аргумент в своей речи в Рейхстаге, склонившей «SPD» к войне. Как только враги Германии будут отброшены, подчеркивал Гаазе, война должна «завершиться мирным договором, делающим возможной дружбу с нашими соседями»84. Множество других немецких евреев сочувствовало этим весьма мирным целям. Теодор Вольф избегал формулирования явного плана, но его статьи и заметки ясно давали понять, что он резко настроен против аннексий в любой форме85. Ойген Фукс, выдающийся представитель CV, придерживался схожей позиции. «Мы не сражались за власть над миром, – подчеркивал он. – Мы лишь хотели скромного места под солнцем»86.

И все же финальная просьба Фукса также показала одну из трудностей, с которыми столкнулись защитники умеренного мира. Чем дальше продвигалась немецкая армия, тем большего население ожидало от будущего. В умах у многих человеческие и финансовые жертвы, которые Германия уже принесла, заслуживали хоть какой-то награды. Казалось немыслимым, чтобы немецкая армия просто промаршировала обратно по домам, вернув Европу к первоначальному состоянию. Наградой могло быть лишь «место под солнцем», как выразился Фукс, или нечто гораздо большее. Некоторые члены «SPD» в конце концов дошли даже до одобрения захвата территорий. Макс Коген-Ройс и Эдуард Давид, два еврейских политика правого крыла партии, заявляли, что территориальных аннексий быть не должно. И тут же, не переводя дыхания, требовали, чтобы бельгийский и французский регионы Конго стали базой для новой германской колониальной империи, распространяющейся по экваториальной Африке87.