Чтение онлайн

Германия вступала в 1915 год, но признаков обычного новогоднего веселья было мало. Теодор Вольф провел мрачный вечер с директором-евреем Максом Рейнхардтом, уроженцем Австрии, который в то время возглавлял берлинский Немецкий театр. Разговор вскоре перешел на отсутствующих друзей, в том числе – на одного из коллег Рейнхардта, Карла фон Герсдорфа, который праздновал с ними прошлый Новый год. «Сейчас он лежит, укрытый землей, во Франции, а с ним еще столько других». Так что неудивительно, что Вольф коротко записал в своем дневнике: «В общем, абсолютно никакой новогодней атмосферы»1. Улицы Берлина были так же мрачны. Если не считать посетителей собора и других церквей, было безлюдно, даже в ресторанах на Фридрихштрассе – лишь несколько клиентов2. Чувствовался резкий контраст с толпами в начале августа. Если бы военные кампании пошли по плану, в конце 1914 года народ Германии должен был бы поднимать бокалы в честь победы. А вместо этого немцы готовились к еще одному году сражений.

У евреев и остальных немцев были все основания для мрачного настроения. Несмотря на оптимистичную подачу событий в прессе, становилось все очевиднее, что тактика армии пошла не вполне по плану. Крупная неудача случилась осенью, когда французы отбросили немцев к Марне. После этого драматического поворота событий новый фаворит кайзера Эрих фон Фалькенхайн сменил Хельмута фон Мольтке на посту главы генерального штаба. Но, что еще важнее, битва на Марне привела к окопной войне на западе. На Восточном фронте еще продолжалось кое-какое движение, хотя общая картина являла нарастающее кровопролитие с очень малыми успехами. И потому к концу года стало ясно, что Германия сейчас вовлечена в войну на два фронта – тот самый сценарий, во избежание которого был разработан «план Шлиффена»3.

Чтобы рассеять сгущающиеся сумерки, нужны были существенные изменения в восприятии войны в стране. Те, кто дома, должны были еще больше принести в жертву, чтобы поддержать тех, кто на фронте. Многие немецкие евреи не только приняли эти требования, но и оказались в авангарде перемен, помогая еще сильнее подтолкнуть страну к всеобщей войне. Отличительными чертами такого ведения войны были формирование военной экономики, более тесное взаимодействие между тылом и фронтом, использование новых военных технологий и, наконец, перемены в структуре армии. Совместно эти крупные изменения обеспечивали растущее подчинение тыла нуждам различных фронтов4. Неуклонно распространяющаяся милитаризация немецкого общества шла вразрез с проповедуемыми идеалами якобы либерализующегося государства. Но очень мало кто из немцев, будь то иудеи, католики или протестанты, сделал хоть что-то, чтобы помешать вторжению конфликта в ритм повседневной жизни.

Первые признаки милитаризации в тылу проявились в желудках населения. Неспособность немецкого флота на что-то большее, нежели сидение в порту, крайне затруднила импорт жизненно важной провизии. Следует признать, что действительно имели место отдельные столкновения на море, и в основном они подтвердили слабость Германии. Так, в сражении в Гельголандской бухте в конце августа британцы потопили три немецких легких крейсера – «Кельн», «Майнц» и «Ариадне». Зять Эмиля Зульцбаха, чья семья руководила влиятельным немецко-еврейским банком «Gebr"uder Sulzbach», пошел ко дну вместе с «Ариадне», став одной из первых потерь Германии на море5. Такие односторонние битвы побудили немцев оставить Флот открытого моря в порту, не отваживаясь на новые опасные встречи. Однако такой шаг дал британцам огромное стратегическое преимущество. Он означал, что военные стратеги Британии могли теперь воплотить довоенный план по блокаде немецкого судоходства. Действительно, британские суда перехватывали любые грузы, направлявшиеся в сторону Центральных держав, включая продовольствие. Блокада разворачивалась медленно, но становилась все более эффективной по мере того как Антанта в течение 1915 года ужесточала контроль6.

Фактическое закрытие основных портов Германии нанесло серьезный удар по международной торговле. Суда компании Альберта Баллина HAPAG, когда-то гордо бороздившие земной шар, стояли без движения на родине или в заморских портах. Для компании, у которой вся схема ведения дел опиралась на транспортировку товаров и людей, это было разорением, так что Баллин начал предпринимать действия для получения компенсации от правительства, чтобы покрыть самые крупные финансовые потери7. Однако еще более быстрый и куда более опустошительный результат морской блокады касался доступности продовольствия. До войны Германия импортировала из других стран до 30 процентов основных продуктов питания. Но теперь, когда основные порты были закрыты, такой вариант стал явно непродуктивным. И если немецкий народ не хотел умереть с голоду, Германии предстояло или в кратчайшие сроки закончить войну, или найти альтернативные способы обеспечить поставки продовольствия8.

Как бы то ни было, очень скоро стало ясно, что немецкая армия не способна решить проблему продовольствия. Подготовка тактических схем и организация армий явно взяли верх над более прозаическими вопросами основных потребностей населения. К счастью для стратегов, Баллин, который ранее уже подготовил документ на ту самую тему поставок продовольствия, смотрел на вещи более дальновидно. В начале августа Министерство внутренних дел, внезапно осознав, что ситуация требует неотложных мер, отрядило своего представителя поговорить с Баллином в Гамбурге. Как оказалось, поездка того стоила – на встрече возникла идея создать частную организацию для поставки продовольствия населению.

«Имперский магазин» («Reichseinkauf»), как его назвали изначально, начал свою деятельность в Гамбурге под прямым контролем HAPAG. Организация посылала своих должностных лиц в нейтральные страны специально для того, чтобы закупать основные продукты для гражданского населения Германии. К январю организация разрослась до таких масштабов, что понадобилось переехать в более вместительные помещения в Берлине. Теперь она находилась под прямым контролем государства и взяла новое имя: Центральная торговая компания (Zentraleinkaufsgesellschaft). После переезда в Берлин HAPAG продолжала играть важную роль в концерне – она посылала представителей компании за продовольствием по долгосрочным контрактам с заморскими партнерами9. Помимо Баллина, были и другие немецко-еврейские дельцы, которые прилагали все силы, чтобы поставки продовольствия продолжались. Карл Мельхиор, еще один гамбуржец, обеспечил то, что Центральная торговая компания называла «самым успешным примером своей деятельности»10. После того как Мельхиор был ранен и комиссован из армии, этот энергичный, прямолинейный человек с ненасытным интеллектом возглавил делегацию в Румынию в начале 1915 года. Вернулся он с контрактом на поставку Центральным державам 2,25 миллионов тонн зерна, что предотвратило самые серьезные перебои11.

Несмотря на усилия Баллина, Мельхиора и им подобных, еда, а точнее ее нехватка, стала постоянной проблемой для гражданского населения Германии. Всего через несколько месяцев сражений покупатели в берлинских пекарнях обнаружили пустые полки, а в начале 1915 года правительство ввело первые карточки на хлеб в столице12. Тем временем Алиса Саломон, выдающийся социальный реформатор немецко-еврейского происхождения, вычислила, что доступность белка уже упала примерно на 33 %13. Перебои с продовольствием неизбежно повлекли за собой рост цен на базовые продукты, хотя правительство и пыталось установить потолок цен для основных товаров. И все же последствия инфляции и перебоев были крайне неоднородны. Для рабочего класса обед из «Schmalzbrot» (хлеба со смальцем) с картошкой быстро начал считаться чем-то вроде пиршества. Но в то время как одна часть общества рылась в мусоре в поисках объедков, богатейших граждан Германии ситуация совершенно не затронула. Так, Теодор Вольф, регулярно записывавший в дневнике свои гастрономические пристрастия, отметил «очень обширное» меню в «Дресселе», одном из роскошнейших ресторанов Берлина: «икра, омлет с трюфелями, палтус, мороженое»14.

В конечном итоге, ответственность за проблемы Германии с поставками продовольствия лежала на правительстве (полностью состоящем из мужчин) – ведь оно было избрано, чтобы защищать своих граждан и заботиться о них. Но работа по решению этих проблем почти полностью оказалась в руках женского населения страны. Проще говоря, ожидалось, что женщины должны исполнить свой патриотический долг и извлечь все возможное из доступной провизии. Генриетта Фюрт, член «SPD» и выдающаяся активистка феминистического движения, точно выразила это ощущение в своей «Поваренной книге войны»: «Так же, как мужчины в армии защищают благополучие родины, так и мы, женщины, хотим бережливой простотой способствовать победному исходу этой жестокой войны, чувствуя ответственность за все население»15.

Хотя Фюрт выпустила свою книгу скорее для общей, а не еврейской аудитории – пусть даже она сама была немецкой еврейкой и гордилась этим, – ее аргументация встретила благосклонный прием у основных еврейских организаций. В конце концов, ортодоксальные общины давно считали, что женщины лучше всего приспособлены для того, чтобы обеспечить в своей семье соблюдение ритуальных требований в еде. Но и либеральные евреи согласились с важной ролью женщин в домашнем хозяйстве. Например, Сидди Вронски, реформатор общества наподобие Фюрт, объясняла главной еврейской общине Берлина, что обязанность домохозяйки – «подавать на стол питательные и разнообразные блюда вопреки всем ограничениям»16.

Произносить патриотические речи о необходимости чем-то жертвовать было относительно просто за обеденным столом. В реальности убедить людей изменить привычки в питании оказалось гораздо сложнее. Так, попытки правительства экономить мясо ни к чему не привели. В 1915 году был введен ряд дней без мяса, когда нельзя было продавать мясные продукты. Но, как лаконично заметил Теодор Вольф, это привело лишь к тому, что население «взяло в осаду мясников» накануне17. Лилли Манес и Минна Шварц, организовавшие еврейскую суповую кухню в берлинском Шарлоттенбурге, столкнулись с похожей реакцией общественности. Они внедрили у себя часть продовольственной политики правительства, заключавшуюся в том, чтобы есть картофель в мундире, а не очищенным, но эксперимент оказался провальным. Люди попросту отказывались употреблять в пищу неочищенный картофель, а вместо этого просто ели больше хлеба. Одна из работниц кухни взяла дело в свои руки. Она сама очистила картофель для восьми человек, накладывая им порции, «просто чтобы они не отдали еду обратно»18.