Чтение онлайн

62

Весной я снова уехал с Никритиной за границу и опять вернулся в Москву в непролазь и мглу позднего октября. В один из первых дней по приезде побывали у Качаловых. В малюпатенькой их квартирке в Камергерском пили приветливое хозяйское вино. Василий Иванович читал стихи -- Блока, Есенина. Из угла поблескивал черной короткой шерстью и большими умными глазищами качаловский доберман-пинчер. Василий Иванович положил руку на его породистую точеную морду.
– - Джим... Джим... Хорош?
– - Хорош!..
– - Есениным воспет! И Качалов прочел стихотворение, посвященное Джиму. А я после спросил: -- Что Есенин?.. хорошо или худо?.. Вражда набросала в душу всякого мусора и грязи. Будто носили мы в себе помойные ведра. Но время и ведра вывернуло, и мокрой тряпкой подтерло. Одно слово -- чистуха, чистоплоха.
– - Будто не больно хорошо... И Василий Иванович рассказал теплыми словами о том, что приметил за редкие встречи, что понаслышал через молву и от людей, к Есенину близких, и сторон них.
– - А где же сейчас Сережа?.. Глупо и гадко все у нас получилось... не из-за чего и ни к чему... До позднего часа просидели в малюпатенькой комнатке за приветливым хозяйским вином. Прощаясь, я сказал: -- Вот только узнаю, в каких обретается Есенин палестинах, и пойду мириться. И в эту же ночь на Богословском несколько часов кряду сидел Есенин, ожидая нашего возвращения. Он колдыхал Кириллкину кроватку, мурлыкал детскую песенку и с засыпающей тещей толковал о жизни, о вечности, о поэзии, дружбе и любви. Он ушел, не дождавшись. Велел передать: -- Скажите, что был... обнять, мол, и с миром... Я не спал остаток ночи. От непрошеных слез намокла наволочка. На другой день с утра -- бегал по городу и спрашивал подходящих людей о есенипском пристанище. Подходящие люди разводили руками. А под вечер, когда глотал (чтобы только глотать) холодный суп, раздался звонок, который узнал я с мига, даром что не слышал его с полутысячу, если не более, дней. Пришел Есенин.

63

Прошло около недели. Я суматошился в погоне за рублем. Засуматошенный вернулся домой. Никритина открыла дверь: -- У нас Сережа... И встревоженно добавила: -- Принес вино... пьет... Когда в последнее время говорили: "Есенин пьет", слова звучали как стук костыля. Я вошел в комнату. Еще желтая муть из бутылок не перелилась в его глаза. Мы крепко поцеловались.
– - Тут Мартышон меня обижает... Есенин хитро прихромнул губой: -- Выпить со мной не хочет... за мир наш с тобой...любовь нашу... И налил в стаканчик непенящегося шампанского.
– - Подожди, Сергун... сначала полопаем... Мартышка нас щами угостит с черной кашей...
– - Ешь... Есенин сдвинул брови.
– - А я мало теперь ем... почти ничего не ем... И залпом выпил стаканчик.
– - Весной умру... Брось, брось, пугаться-то... говорю умру, значит -- умру... Опять захитрили губы: -У меня... горловая чахотка... значит, каюк! Я стал говорить об Италии, о том, что вместе закатимся весной к теплой Адриатике, поваляемся на горячем песке, поглотаем не эту дрянь (и убрал под стол бутылку). а чудесное, палящее, расплавленное д'аннунциевского солнце.
– - Нет, умру. "Умру" произносил твердо, решение, с завидным спокойствием. Хотелось реветь, ругаться последними словами, корябать ногтями холодное, скользкое дерево на ручках кресла. Жидкая соль разъедала глаза. Никритина что-то очень долго искала на полу, боясь поднять голову. Потом Есенин читал стихи об отлетевшей юности и о гробовой дрожи, которую обещал он принять как новую ласку.

64

– - К кому?
– - К Есенину. Дежурный врач выписывает мне пропуск. Поднимаюсь по молчаливой, выстланной коврами лестнице. Большая комната. Стены окрашены мягкой, теплой краской. С потолка светится синенький глазок электрической лампочки. Есенин сидит на кровати, обхватив колени.
– - Сережа, какое у тебя хорошее лицо... волосы даже снова запушились. Очень давно я не видел у Есенина таких ясных глаз, спокойных рук, бровей и рта. Даже пооблетела серая пыль с век. Я вспомнил последнюю встречу. Есенин до последней капли выпил бутылку шампанского. Желтая муть перелилась к нему в глаза. У меня в комнате, на стене, украинский ковер с большими красными и желтыми цветами. Есенин остановил на них взгляд. Зловеще ползли секунды и еще зловещем расползались есенинские зрачки, пожирая радужную оболочку. Узенькие кольца белков налились кровью. А черные дыры зрачков -- страшным, голым безумием. Есенин привстал с кресла, скомкал салфетку и?, подавая ее мне, прохрипел на ухо: -- Вытри им носы!
– - Сережа, это ковер... ковер... а это цветы... Черные дыры сверкнули ненавистью: -- А!.. трусишь!.. Он схватил пустую бутылку и заскрипел челюстями: -- Размозжу... в кровь... носы... в кровь... размозжу... Я взял салфетку и стал водить ею по ковру -- вытирая красные и желтые рожи, сморкая бредовые носы. Есенин хрипел. У меня холодело сердце. Многое утонет в памяти. Такое -- никогда. И вот: синенький глазок в потолке. Узкая кровать с серым одеяльцем. Теплые стены. И почти спокойные руки, брови, рот. Есенин говорит: -- Мне очень здесь хорошо... только немного раздражает, что день и ночь горит синенькая лампочка... знаешь, заворачиваюсь по уши в одеяло... лезу головой под подушку... и еще -- не позволяют закрывать дверь... все боятся, что покончу самоубийством. По коридору прошла очень красивая девушка. Голубые, большие глаза и необычайные волосы, золотые, как мед.
– - Здесь все хотят умереть... эта Офелия вешалась на своих волосах. Потом Есенин повел в приемный зал. Показывал цепи и кандалы, в которые некогда заковывали больных; рисунки, вышивки и крашеную скульптуру из воска и хлебного мякиша.
– - Смотри, картина Врубеля... он тоже был здесь... Есенин улыбнулся: -- Только ты не думай -- это не сумасшедший дом... сумасшедший дом у нас по соседству. Он подвел к окну: -Вон то здание! Сквозь белую снежную листву декабрьского парка весело смотрели освещенные стекла гостеприимного помещичьего дома.

65

Платон изгнал Гомера за непристойность из своей идеальной республики. Я не Гомер. У нас республика Советов, а не идеальная. Можно мне сказать гадость. Совсем маленькую и не очень скабрезную. О том, как надо просить у жизни счастья. Так вот, счастья надо просить так, как одесский беспризорный милостыню: -- Гражданка, дайте пятачок. А не то плюну вам в физиономию -- у меня сифилис.

66

В тюремной приемной женщина узнала о смерти мужа. Она зарыдала. Тогда к ней подошел часовой и сказал: -- Гражданка, огорчаться ступай за ворота.

67

31 декабря 1925 года на Ваганьковском кладбище, в Москве, вырос маленький есенинский холмик.

68

Мне вспомнилось другое 31 декабря. В Политехни ческом музее "Встреча Нового года с имажинистами" Мы с Есениным -- молодые, веселые. Дразним вечернюю Тверскую блестящими цилиндрами. Поскрипывают саночки. Морозной пылью серебрятся наши бобровые воротники. Есенин заводит с извозчиком литературный разговор: -- А скажи, дяденька, кого ты знаешь из поэтов?
– - Пушкина.
– - Это, дяденька, мертвый. А вот кого из живых знаешь?
– - Из живых нема, барин. Мы живых не знаем. Мы только чугунных.

1926