Чтение онлайн

47

Вернулась Никритина. Холодные осенние вечера. Луна похожа на желток крутого яйца. С одиннадцати часов вечера я сижу на скамеечке Тверского бульвара, против Камерного, и жду. В театр мне войти нельзя. Я -- друг Мейерхольда и враг Таирова. Как это давно было. Теперь, при встрече с Мейерхольдом, еле касаюсь шляпы, а с Таировым даже немного больше, чем добрые знакомые. Иногда репетиции затягивались до часу, до двух, до трех ночи. Когда возвращаюсь домой, Есенин и Почем-Соль надо мной издеваются. Обещают подарить теплый цилиндр с наушниками. Меня прозвали Брамбиллом (в Камерном был спектакль "Принцесса Брамбилла"). А Никритину -- обезьянкой, мартышкой, мартыном, мартышоном. Есенин придумывает частушки. Я считаю Никритину замечательной, а он поет:

Ах, мартышечка-душа Собой не больно хороша.

А когда она бывает у нас, ту же частушку Есенин поет на другой манер:

Ах, мартышечка-душа Собою очень хороша.

По ночам через стен у слышу беспокойный шепот. Это Почем-Соль с Есениным тревожатся о моей судьбе.

48

Якулов устроил пирушку у себя в студни. В первом часу ночи приехала Дункан. Красный, мягкими складками льющийся хитон; красные, с отблеском меди, волосы; большое тело, ступающее легко и мягко. Она обвела комнату глазами, похожими на блюдца из синего фаянса, и остановила их на Есенине. Маленький, нежный рот ему улыбнулся. Изадора легла на диван, а Есенин у ее ног. Она окунула руку в его кудри и сказала: -- Solotaya gо1оvа! Было неожиданно, что она, знающая не больше десятка русских слов, знала именно эти два. Потом поцеловала его в губы. И вторично ее рот, маленький и красный, как ранка от пули, приятно изломал русские буквы: -- Anguel! Поцеловала еще раз и сказала: -- TShort! В четвертом часу утра Изадора Дункан и Есенин уехали. Почем-Соль подсел ко мне и стал с последним отчаянием набрасывать план спасения Вятки.
– Увезу его...
– - Не поедет...
– - В Персию...
– - Разве что в Персию... От Якулова ушли на заре. По пустынной улице шагали с грустными сердцами.

49

На другой день мы отправились к Дункан. Пречистенка. Балашовский особняк. Тяжелые мраморные лестницы, комнаты в "стилях": ампировские -- похожи на залы московских ресторанов, излюбленных купечеством; мавританские -- на сандуновские бани. В зимнем саду -- дохлые кактусы. и унылые пальмы так же несчастны и грустны как звери в железных клетках Зоологического парка. Мебель грузная, в золоте. Парча, штоф, бархат. В комнате Изадоры Дункан на креслах, диванах, столах -- французские легкие ткани, венецианские платки, русский пестрый ситец. Из сундуков вытащено все, чем можно прикрыть бесстыдство, дурной вкус, дурную роскошь. Изадора нежно улыбнулась и, собирая морщинки на носу, говорит: -- C'est Balachoff... pioho chambre...[комната (фр)] ploho... Isadora fichu[косынка (фр)] chale... achetra [она купит (фр)] mnogo, mnogo ruska chale... На полу волосяные тюфячки, подушки, матрацы, покрытые коврами и мехом. Люстры затянуты красным шелком. Изадора не любит белого электричества. Ей больше пятидесяти лет. На столике, перед кроватью, большой портрет Гордона Крега. Есенин берет его и пристально рассматривает. Потом будто выпивает свои сухие, слегка потрескавшие губы.
– - Твой муж?
– - Qu'est-ce que c'est mouje?
– Man... epoux.. [муж, супруг (фр)] -- Oui, mari... bil... Kreg pioho mouje, pioho man... Kreg pichet, pichet, travaillait[работал (фр)] , travaillait... pioho mou-je... Kreg genie [гений (фр)]. Есенин тычет себя пальцем в грудь.
– И я гений!.. Есенин гений... гений!.. я... Есенин -- гений, а Крег -- дрянь! И, скроив презрительную гримасу, он сует портрет Крега под кипу нот и старых журналов.
– - Адьо! Изадора в восторге: -- Adieu. И делает мягкий прощальный жест.
– - А теперь, Изадора (и Есенин пригибает бровь), танцуй... понимаешь, Изадора?.. Нам танцуй! Он чувствует себя Иродом, требующим танец у Сало мен.
– - Tansoui? Bon! [хорошо (фр)]! ' Дункан надевает есенинские кепи и пиджак. Музыка чувственная, незнакомая, беспокоящая. Апаш -- Изадора Дункан. Женщина -- шарф. Страшный и прекрасный танец. Узкое и розовое тело шарфа извивается в ее руках. Она ломает ему хребет, беспокойными пальцами сдавливает горло. Беспощадно и трагически свисает круглая шелковая голова ткани. Дункан кончила танец, распластав на ковре судорожно вытянувшийся труп своего призрачного партнера. Есенин впоследствии стал ее господином, ее повелителем. Она, как собака, целовала руку, которую он заносил для удара, и глаза, в которых чаще, чем любовь, горела ненависть к ней. И все-таки он был только -- партнером, похожим на тот кусок розовой материи -- безвольный и трагический. Она танцевала. Она вела танец.

50

А нам приятель Саша Сахаров, завзятый частушечник, уже горланил:

Толя ходит неумыт, А Сережа чистенький -- Потому Сережа спит С Дуней на

Пречистенке.

Нехорошая кутерьма захлестнула дни. Розовый полусумрак. С мягких больших плеч Изадоры стекают легкие складки красноватого шелка. Есенин сует Почем-Соли четвертаковый детский музыкальный ящичек.
– - Крути, Мишук, а я буду кренделя выделывать.что вода тоже может утолять Почем-Соль крутит проволочную ручку. Ящик скрипит "Барыню".

Ба-а-а-а-рыня, барыня-а! Сударыня барыня-а!

Скинув лаковые башмаки, босыми ногами на пушистых французских коврах Есенин "выделывает кренделя". Дункан смотрит на него влюбленными синими фаянсовыми блюдцами.
– - C'est la Russie... a c'est la Russie.. Ходуном ходят на столе стаканы, расплескивая теплое шампанское. Вертуном крутятся есенинские желтые пятки.
– - Mitschateino! Есенин останавливается. На побледневшем лбу крупные, холодные капли. Глаза тоже как холодные, крупные, почти бесцветные злые капли.
– - Изадора, сигарет! Дункан подает Есенину папиросу.
– - Шампань! И она идет за шампанским. Есенин выпивает залпом стакан и тут же наливает до краев второй. Дункан завязывает вокруг его шеи свои нежные слишком мягкие руки. На синие фаянсовые блюдца будто проливается чай, разбавленный молоком. Она шепчет: -- Essenin krepkii!.. oschegne krepkii. Таких ночей стало семь в неделю и тридцать в месяц. Как-то я попросил у И задоры Дункан воды.
– Qu'est-ce qne c'est "vodi"?
– - L'eau.
– - L'eau? Изадора забыла, жажду. Шампань, коньяк, водка. В начале зимы Почем-Соль должен был уехать на Кавказ. Стали обдумывать, как вытащить из Москвы Есенина. Соблазняли и соблазнили Персией. На горе Есенин опоздал к поезду. Почем-Соль пожертвовал Левой в инженерской фуражке. После третьего звонка беднягу высадили из вагона с тем, чтобы, захватив Есенина, догонял вместе с ним вагон в Ростове. Выбрались они дней через семь. Из Ростова я получил открытку: Милый Толя. Черт бы тебя побрал за то, что ты меня вляпал во всю эту историю. Во-первых, я в Ростове сижу у Нины и ругаюсь на чем свет стоит. Вагон ваш, конечно, улетел. Лева достал купе, но в таких купе ездить -- все равно что у турок на колу висеть, да притом я совершенно разуверился во всех ваших возможностях. Это все за счет твоей молодости и его глупости. В четверг еду в Тифлис и буду рад, если встречусь с Мишей, тогда конец всем этим мукам. Ростов -- дрянь невероятная, грязь, слякоть и этот "Сегежа", который торгуется со всеми из-за двух копеек. С ним всюду со стыда сгоришь. Привет Изадоре, Ирме и Илье Ильичу. Я думаю, что у них воздух проветрился теперь и они, вероятно, уже забыли нас. Ну, да с глаз долой и из сердца вон. Плакать, конечно, не будем. И дурак же ты, рыжий! Да и я не умен, что послушался. Проклятая Персия. Сергей. А на другой день после получения этого письма заявился обратно в Москву и Есенин самолично.

51

В маленький белый вагон туркестанских дорог вошла Вещь. У Вещи нос искусной формы, мягкие золотистые волосы, хорошо нарисованы яркой масляной краской губы и прозрачной голубой акварелью глаза -- недружелюбные, как нежилая, нетопленая комната. Одновременно с большой Вещью в вагончике поселилось множество маленьких вещей: голубенькие скатерочки, плюшевые коврики, ламбрекенчики, серебряные ложки, вазочки, пепельницы, флакончики. Когда Почем-Соль начинал шумно вздыхать, у большой Вещи на носу собирались сердитые складочки.
– - Пожалуйста, осторожней! Ты разобьешь мое баккара. В таких случаях я не мог удержаться, чтобы не съязвить: -- А пузыречки вовсе не баккара, а Брокара. Вещь собирала губы в мундштучок.
– - Конечно, Анатолий Борисович, если вы никогда в жизни ни не видели хорошего стекла и фарфора, вы можете так говорить. Вот у вас с Есениным на кроватях даже простыни бумажные, а у нас в доме кухарка, Анатолий Борисович, на таких спать постыдилась бы... И Вещь, продев в иголочное ушко красную нитку, сосредоточенно начинала вышивать на хрустящем голландском полотне витиеватенькую монограмму, переплетая в ней начальные буквы имени Почем-Соли и своего. В белом вагончике с каждым днем все меньше становилось нашего воздуха. Вещи выдыхали свой -- упрямый, въедливый и пахучий, как земляничное мыло. У Почем-Соли стали округляться щеки, а мягонький набалдашничек на носу розоветь и чиновно салиться.

52

Есенин почти перебрался на Пречистенку. Изадора Дункан подарила ему золотые часы. Ей казалось, что с часами он перестанет постоянно куда-то торопиться; не будет бежать от ампировских кресел, боясь опоздать на какие-то загадочные встречи и неведомые дела. У Сергея Тимофеевича Коненкова все человечество разделялось на людей с часами и людей без часов. Определяя кого-нибудь, он обычно буркал: -- Этот... с часами. И мы уже знали, что если речь шла о художнике, то рассуждать дальше о его талантах было бы незадачливо. И вот, по странной игре судьбы, у самого что ни на есть племенного "человека без часов" появились в кармане золотые, с двумя крышками и чуть ли не от Буре. Мало того -- он при всяком новом человеке стремился непременно раза два вытянуть их из кармана и, щелкнув тяжелой золотой крышкой, полюбопытствовать на время. В остальном часы не сыграли предназначенной им рол и. Есенин так же продолжал бежать от мягких балашовскнх кресел на неведомые дела и загадочные, несуществующие встречи. Иногда он прибегал на Богословский с маленьким сверточком. В такие дни лицо его было решительно и серьезно. Звучали каменные слова: -- Окончательно...так ей и сказал: "Изадора, адьо!" В маленьком сверточке Есенин приносил две-три рубашки, пару кальсон и носки. На Богословский возвращалось его имущество. Мы улыбались. В книжной лавке я сообщал Кожебаткину: -- Сегодня Есенин опять сказал Изадоре:

Адьо! Адьо! Давай мое белье.

Часа через два после появления Есенина с Пречистенки прибывал швейцар с письмом. Есенин писал лаконический и непреклонный ответ. Еще через час нажимал пуговку нашего звонка секретарь Дункан -- Илья Ильич Шнейдер. Наконец, к вечеру, являлась сама Изадора. У нее по-детски припухали губы, и на голубых фаянсовых блюдцах сверкали соленые капельки. Она опускалась на пол около стула, на котором сидел Есенин, обнимала его ногу и рассыпала по его коленям красную медь своих волос: -- Anguel. Есенин грубо отталкивал ее сапогом.
– Пойди ты к...-- и хлестал заборной бранью. Тогда Изадора еще нежнее и еще нежнее произносила: -- Serguei Alexandrovich, lublu tibia. Кончалось всегда одним и тем же. Эмилия снова собирала сверточек с движимым имуществом.

53

Летом я встречался с Никритиной раз в сутки. После ее возвращения из Киева -- два раза. Потом -- три. И все-таки казалось, что мало. Тогда она "на совсем" осталась в маленькой богословской комнатке. Случилось все очень просто: как-то я удержал ее вечером и упросил не уходить на следующее утро. Я сказал: -- Все равно вам придется через час торопиться ко мне на свидание... Нет никакого расчета. Никритина согласилась. А через два дня она перенесла на Богословский крохотный тюлевый лифчичек с розовенькими ленточками. Больше вещей не было.

54

Весна. В раскрытое окно лезет солнце и какая-то незатейливая, подглуповатенькая радость. Я затягиваю ремень на непомерно разбухшем чемодане. Сколько ни пыхчу, как ни упираюсь коленом в его желтый фибровый живот -- толку мало. Усаживаю Никритину на чемодан.
– - Постарайся набраться весу. Она, легонькая, как перышко, наедается воздухом и смехом.
– - Рразз! Раздувшиеся щеки лопаются, ремень вырывается у меня из рук, и разъяренная крышка подбрасывает "вес" кверху. Входят Есенин и Дункан. Есенин в шелковом белом кашне, в светлых перчатках и с букетиком весенних цветов. Он держит под руку Изадору важно и церемонно. Изадора в клетчатом английском костюме, в маленькой шляпочке, улыбающаяся и помолодевшая. Есенин передает букетик Никритиной. Наш поезд на Кавказ отходит через час. Е сенинский аэроплан отлетает в Кенигсберг через три дня.
– - А я тебе, дура-ягодка, стихотворение написал.
– - И я тебе, Вяточка. Есенин читает, вкладывая в теплые и грустные слова теплый и грустный голос: ПРОЩАНИЕ С МАРИЕНГОФОМ

Есть в дружбе счастье оголтелое И судорога буйных чувств -- Огонь

растапливает тело, Как стеариновую свечу.

Возлюбленный мой, дай мне руки -- Я по-иному не привык,-- Хочу омыть их в

час разлуки Я желтой пеной головы.

Ах, Толя, Толя, ты ли, ты ли, В который миг, в который раз -- Опять, как

молоко, застыли Круги недвижущихся глаз.

Прощай, прощай! В пожарах лунных Дождусь ли радостного дня? Среди

прославленных и юных Ты был всех лучше для меня.