Чтение онлайн

Хотен в толпе как рыба в воде. Даром что ныне одноглаз - всё видит, всё примечает. Только что разглядывал новый доспех в руках бронника - и вот уже кричит не по-нашему, размахивает руками.

По своим делам шли иноземные купцы. В отороченных мехом накидках и маленьких шапочках набекрень. Один остановился, пригляделся, хлопая глазами. Хотен подбежал, тряхнул за плечо:

–  Эй, Юлиус! То Хотен!

–  О, Хотэнос!
– наконец расплылся в улыбке иноземец. Повернулся к своим, стал объяснять. Хотен тем временем кивнул Никите:

–  Юлиус Свейн, из Оломоуца. Мы с ним ещё в Мазовии познакомились. Вместе до Гданьска добирались - он из Польши, я от литвы. После до Сигтуны ходили. Знакомец мой старинный.

Юлиус Свейн качал головой, удивляясь встрече. Остальные купцы, окружив их, расспрашивали Хотена о жизни, торговле и положении дел на Руси. Потом вместе отправились в гости к иноземцам, которые жили на своём подворье неподалёку от костёла. Никита, не зная, что делать, поплёлся за Хотеном, улыбаясь и кивая головой иноземцам, если те обращались к нему.

–  Вы есть купец?
– дорогой обратился к нему один из купцов на ломаном русском.

–  Нет. С другом я. Он мне шурин.

–  Кто есть?
– наморщил лоб купец.

–  Родич! Я и он - родня. Семья! Вот! Вместе!

–  А, вместе, вместе, - купец заулыбался, похлопал Никиту по плечу.

У иноземцев засиделись допоздна, домой ворочались с больной головой, хмельные. Наутро, оставив непривычного к заморским винам Никиту отсыпаться, Хотен только окунулся в бочку с холодной водой, растёрся холстиной и отправился в ремесленную слободу один.

Как и вчера, он спрашивал женские украшения, но кузнецы, с которыми вёл беседу, всё время сворачивали на одно:

–  Не время сейчас колты и подвески ковать. Не до узорочья ныне стало.

–  А что ж такое?

–  Не слыхал? Князь наш, Рюрик Ростиславич, в поход идёт. Всем бронникам, оружейникам, щитникам и седельникам дан наказ - ковать мечи, копья и топоры, собирать кольчуги и щиты.

–  Война, что ли?

–  Она самая.

Хотен тихо ругнулся. Когда война, тут не до торговли. Купцов на дорогах обдирают и свои, и чужие, а прибыли никакой.

–  Это кто ж на Киев войной идёт?
– продолжал он расспросы, в уме прикидывая, успеет ли он продать свой товар и что надо прикупить, чтобы не остаться в убытке.

–  На Киев-то?
– Добродушный кузнец улыбнулся в широкую остриженную кругом бороду.
– На Киев разве что половцы, да те последние годы не шибко пошаливают. Не, сам Рюрик идёт войной - на галицкого князя Романа.

–  А не брешешь?
– ахнул Хотен.

–  С чего?
– враз построжел купец.
– Две седьмицы назад все биричи про то на площадях кричали. Князья никак долго пировали, мёда и вина выставили… Неймётся им…

–  А что, - ухватился Хотен за последние слова кузнеца, - киянам то не по нраву?

–  Да кому ж по нраву-то война?
– Тот даже сплюнул в сердцах.
– Князьям токмо да боярам. Я младенец был, не помню, а батька с маткой сказывали, чего тут творилось, когда Юрий Долгорукий Киев на щит взял. Три дня город горел. Мамку мою снасильничали - прям у колыбельки, где я лежал. Думали - не встанет Киев. А все князья! Через них все неустройства. Нет бы сидеть Рюрику на Горе спокойно - лезет на рожон. И на кого! На Романа попёр! Роман-то, сказывают, князь ого-го какой!

–  Роман-то да, князь, - покивал Хотен.
– И что, Рюрик надеется с ним один совладать?

–  Да почто один. В одиночку у него кишка тонка. Он Ольговичей с собой берет… Эге, - вдруг остановился он, - а ты чего пытаешь? Ты сам-то чей будешь? Не Рюриков ли человек?

–  Окстись!
– отшатнулся Хотен.
– Купец я, меня на иноземном подворье знают. Из Галича мы с обозом соляным пришли. Думал жене колты с зернью купить, а сыскал для князя мово гостинец.

–  Уж гостинец-то знатный, - покивал кузнец.
– Дорогой подарок. Чем только отдаривать будет?

–  То не твоя забота.

–  Как же не моя?
– даже обиделся кузнец.
– Известное дело - бояре дерутся, а у холопов чубы трещат.

Но Хотену уже не стоялось на месте. Со всех ног он поспешил домой. На купецком подворье на бревне у стены сидел Никита, держась за голову. Услышав шаги бегущего Хотена, он вскинул бледное осунувшееся лицо:

–  Где тебя с утра пораньше носит? Бражки бы…

–  Не до браги нынче, - молодой купец встряхнул товарища.
– Собирайся-ка ты, друже, в дорогу!

–  Почто? Аль гостевать не будете?

–  Я-то куды товар брошу, а вот ты…

–  Гонишь?

–  Почто! Езжай-ко, ты, Никита, не мешкая, в Галич. Ко князю!

–  Ко князю?
– Мигом остатний хмель и головная боль слетели с мужика.
– Почто сразу к князю-то?

–  А пото - скажешь ему, мол, собирает киевский князь на тебя войско, хощет идти и Галич у тебя отнять и для того призвал к себе Ольговичей и прочую родню. А прознали про то купцы. И пущай Роман Мстиславич поторопится отчину свою спасать. Так и передай князю!

Говоря, Хотен накинул на Никитины плечи охабень, натянул на уши шапку, сунул в руки калиту [64] с кунами, чтоб гонец в дороге не бедствовал, и заторопил к конюшне. Послушно кивая головой, Никита оседлал коня и выехал с подворья прочь. А Хотен, проводив друга до поворота, повернулся и поспешил к исадам - война войной, а соль всегда в цене.

Весёлым месяцем травенем княгиню перевезли в загородный терем. Стоял он недалеко от Галича, чуть выше по течению Днестра, у устья маленькой речки. В своё время тут жили жена и мать Владимира Ярославича галицкого, сюда наезжали отдохнуть от городского шума Владимировы сёстры, Ефросинья и Елизавета. Ныне жила Анна, пестуя Сына.

Данилка, названный согласно святцам, рос крепышом. Появился он на свет летом, до осени успел окрепнуть, но зимой захворал и потому с первым устойчивым теплом был отправлен за город. Анна души не чаяла в сыне, совершенно забыв умершего первенца. Да и Роман перестал думать о прошлом. В свободные минуты он навещал жену и сына, носил Данилку на руках и, держа мальчика на колене, рассказывал ему о походах и боях, о князьях и боярах. Ещё не понимая ни слова, Данилка слушал отца заворожённо и тянулся к нему, узнавая при встрече и заливаясь плачем при расставании. Роман старался наезжать каждый день.