Чтение онлайн

Закипели первые схватки. А тут как раз и рухнули Подольские ворота, и первые конники ворвались на улицы, топча пеших киян.

Страшная это была сеча. На каждой улице, возле каждого дома шла битва. Кияне оборонялись отчаянно. Если убивали мужа, оружие поднимала его жена, над телами родителей вставали их дети. Озверев, половцы рубили всех подряд. Пройдёт много времени, пока они опомнятся и начнут брать пленных. Пока же ими владело только одно желание - убивать.

Над сражающимися ещё летали зажжённые стрелы. Они падали на крыши домов, впивались под застрехи, и никем не останавливаемый огонь понемногу начинал расползаться по домам и клетям. Когда короткий зимний день подошёл к концу, огни пожарищ озаряли кипевшее на улицах сражение кровавым светом.

Особенно отчаянно сражались монастыри и княжеский дворец. Когда половцы и черниговцы прорвались в город, многие кияне кинулись под защиту крепких монастырских стен. Напуганные монахи, забыв Божьи заповеди, поспешили затвориться, и немногие нашли спасение за их воротами. Те, кто не смог спастись, в отчаянии кинулись в храмы.

В Святую Софию набилось много народа. Женщины и дети теснились поближе к алтарю, падали на колени, заламывали руки, взывая к Господу. Митрополит Матфей дрожащим голосом взывал к пастве. Его служки, вместо того чтобы помогать ему, поспешили затворить ворота вместе с теми мужчинами, которые собрались здесь.

–  Господи! Защити! Господи!
– раздавались голоса.

–  Молитесь, чада мои, - дрожащим голосом повторял митрополит.
– Господь да не допустит святотатства!

В этот миг снаружи послышались чужие гортанные крики, и в створки дверей ударили пороком.

Женщины и дети закричали и заплакали. Мужчины доставали оружие.

Дверь треснула и развалилась на две половины. Упал тяжёлый засов, и в пролом полезли половцы.

Первых смели копьями и меткими ударами мечей. Но за ними вставали другие. Их было много, слишком много. Падая, устилая своими телами мозаичный пол, они тем не менее теснили защитников и наконец прорвали заслон.

–  Остановитесь, нечестивцы!
– бросился было к ним митрополит, но двое служек подбежали сзади, подхватили его и поволокли за алтарь:

–  Скорее, отче! Скорее! Здесь есть ход!

–  Но я хотел… Я должен, - пробовал упираться тот.
– Свершается великое зло!

–  Идём, отче!
– наседали служки.

Вдвоём они успели впихнуть митрополита в маленькую камору за алтарём, где начинался узкий ход. Пригибаясь, почти ползя на четвереньках, вымазав облачение в грязи и пыли, митрополит наконец выбрался из хода в своих палатах.

Сюда ещё не добрался бой. Где-то вдалеке слышался шум боя, но митрополичий дворец оставался одним из немногих оплотов, не занятых врагом, и Матфей вдруг ощутил страх. Такого ужаса он не испытывал там, в Софии, - животный ужас, смешанный с отчаянием. С безумными глазами он ринулся в самые дальние покои, затворился там и забился в угол, стуча зубами и забыв о молитве.

Ворвавшиеся в Святую Софию половцы похватали всех киян без разбора. Уже на дворе, разобравшись, порубили всех пожилых и середовичей, оставив молодых и крепких. Вязали десятками подряд - парней и девок. Среди пленных оказались несколько храмовых слуг и певчих. Вместе с мирянами их погнали прочь из города, в то время как оставшиеся половцы сдирали со стен иконы, разбивали их, вынимая дорогие оклады, тащили священные сосуды и вышитое золотом парадное облачение митрополита.

…Приятель Хотена оломоуцский купец Юлиус Свейн успел уехать из Киева, но на подворье оставались его знакомые - торговые гости из Дании, Швабии и Моравии. Среди них оказались несколько иудеев, прибывших из Польши, и двое арабов. Все вместе, не разбирая веры, они набились со своими людьми в костёл, где одни на разных языках молились своим богам, а другие держали оружие наготове, решив дорого продать свои жизни.

Пастор разделил опасность с купцами. Он стоял у дверей и с тревогой прислушивался к шуму снаружи. Конский топот и гортанные голоса остановились у самых дверей.

–  Они здесь, - прошептал пастор.
– О, Езус Мария!

–  Эй, там!
– послышался громкий голос.
– Кто там есть?

–  Здесь только мирные торговцы, - на ломаном русском ответил пастор.
– Мы иноземцы. Мы оказались тут случайно. Наши короли будут обижены.

Снаружи посовещались. Среди половецких голосов слышались один-два русские.

–  Эй, торговцы! Мы не сражаемся с вами. Вы нам чужие. Но если хотите жить, то дайте нам выкуп.

Переводить не требовалось - многие купцы знали русское наречие и сразу всё поняли.

–  Назовите свою цену, - потребовал пастор.

–  Половина всего, что у вас есть!

Услышав условия сделки, купцы пригорюнились. Иудеи запричитали. Арабы были тихи и лишь шептали что-то - то ли молились, то ли призывали на головы неверных все мыслимые проклятия. Но большинство согласились сразу - лучше потерять половину состояния и получить возможность вернуть позднее всё сполна, чем заупрямиться и расстаться с жизнью.

Так поступили с иноземными купцами. Но с русскими обошлись куда как суровее.

Три дня полыхали пожарища. Три дня гуляли половцы по разорённому Киеву и окрестностям, грабили, насиловали, убивали.

Киев был разрушен более чем наполовину. От Подола не осталось ничего, кроме обугленных остовов домов с торчащими в небо почерневшими печными трубами, углей и золы. Слободы тоже выгорели дотла. Старый город за каменной стеной почти весь уцелел. Сохранились весь княжеский дворец вместе с конюшнями и бретьяницами, митрополичий дворец, большинство храмов, монастырские постройки и усадьбы некоторых бояр. Но золотые купола Святой Софии почернели от гари и копоти, а сама она слепо и страшно глядела в никуда единственным глазом распахнутых настежь дверей - София была разграблена подчистую. Такая же участь постигла Десятинную церковь и многие соборы Киева.

Не обошла беда и монастыри. Их взяли последними, когда уже сдались защитники княжеского дворца, и половцы ворвались в терем, волоча всё, что попадалось на глаза. Монахи сопротивлялись отчаянно, и половцы жестоко отомстили им. Они не только разграбили монастырские кладовые, утащив даже рясы и запасы съестного, но и уволокли в полон всех молодых монахов и монахинь, а старых убивали прямо на дворе.

Печальной цепочкой тянулись прочь от Киева полоняники. Их гнали, увязав одной длинной верёвкой, как скот. Конные половцы зорко охраняли полон. То и дело раздавались гортанные гневные крики, и в воздух взлетали бичи. Били всех - и тех, кто падал, обессилев, на снег, и тех, кто пытался помочь им встать, и тех, кто поднимал на поганых гневный взор, и тех, кто просто почему-то не приглянулся надсмотрщику. Чуть поодаль скрипел обоз. Тяжело возы везли награбленное добро. Скот и коней уже отогнали.

Хан Кончак грузно сидел на смирном коне, свысока поглядывал на бредущих мимо пленных. Он был доволен и пребывал в хорошем настроении. Рюрик держался рядом. Наклонившись вперёд, стискивая пальцами поводья, он провожал взглядом пленных. Это были его кияне, но они предали его и несут заслуженную кару. Будут знать, как самовольно менять князей!

Советники хана и приближенные князя держались чуть поодаль. Ольговичей не было - ещё накануне они собрали свою долю добычи и ушли в Чернигов. Многие из пленных, кто брёл сейчас по стоптанной до льда дороге, если бы знали, позавидовали бы им - хоть и станут холопами черниговских князей, их соседи, друзья и родичи всё-таки будут жить на своей земле, на Руси, а угоняемым половцами уже никогда не придётся увидеть родину.
– Доволен ли великий хан?
– нарушил молчание Рюрик.