Чтение онлайн

Митрополит Никифор, как и многие другие отцы церкви, не делил землю на Новгородчину, Галицию, Киевщину, Поросье, Залесье и Смоленщину. Для него это была одна земля - Русская. И беды её отдельных краёв он воспринимал как беды всей страны.

То, что в Червонной Руси установили свою власть католики, не нравилось Никифору. Давно уже враждовали две ветви одной христианской религии, доказывая, какая истиннее, боролись за души людей. Опасался Никифор, что отпадёт Галиция от лона истинной веры, потому и старался примирить между собой князей. «Се иноплеменници отъяли вашу отчину, - говорил он им вместе и порознь, - лепо и вам потрудиться, воротить её назад». Ездил Никифор в Вышгород, навещал Святослава в его палатах и добился-таки своего. Помирились князья, собрали полки - Святослав призвал сыновей, Рюрик поднял братьев - и отправились к Галичу.

Худо пришлось Заславу - наравне с простыми ратниками попал он в поруб. Ему, как боярину, досталось даже больше других - заклепали ему на шее железное кольцо, от того кольца протянули цепь ко вделанной в стене скобе. Ни днём, ни ночью не снимали оков.

Короткой была цепь. Только и мог Заслав что встать у стены днём да прилечь ночью. А к окошку, что было прорублено под потолком, подойти не получалось - цепь натягивалась и отбрасывала его назад. Оставалось только сидеть в полутьме поруба и, потирая шею, смотреть на крошечное светлое пятнышко.

Там, за окном, играло лето. Прошелестела берёзовыми листочками Троица. На селе праздновали Семик, и девушки, взявшись за руки, пели величальные песни:

Когда-то так же пела и его молодая жена Ярина. Пела она так и в год свадьбы, думая, что пророчит ей песня счастливую долгую жизнь, - а сама легла в сырую землю через два месяца после венчания.

Несколько раз с воли долетали девичьи голоса. Осторожные, дрожащие от жалости и любопытства, они окликали пленных. Но ни одна девушка ни разу не подошла к окошку, не протянула внутрь узелок с гостинцами - на страже возле поруба стояли угры. Стерегли пленных не хуже половцев, плетьми гнали русских девушек прочь, чувствуя свою силу.

Своим человеком стал у угорского королевича боярин Борис Семёнович. Вместе с Володиславом Кормиличичем, который, кажись, при любом князе чувствовал себя вольготно, да с Фомой Тудорычем они ныне заседали в боярской думе на передних местах. Угорские воеводы прислушивались к их речам. Частым гостем бывал у боярина воевода Мокий Великий - подрастала дома у воеводы дочь, ладил он обвенчать её с сыном Бориса Семёныча, Пересветом. Он как раз и гостил у него, пил крепкий боярский мёд, настоянный на чабреце да мяте, заедал сладкими пирогами и, мешая русские слова с венгерскими, латинскими и польскими, вёл с боярином задушевную беседу. Борис Семёныч медов не жалел, подливал гостю и подливал, вытягивая на разговор.

В дверь поскреблись, заглянул дворовый человек, Мирошка, повращал глазами - дескать, нужда до тебя, боярин.

–  Поди! Поди, - зашипел на него Борис Семёныч. Мирошкина голова исчезла, но вскоре появилась снова.

–  Боярин Вышата до тебя, господин, - дрожащим шёпотом повестил Мирошка.

–  Пущай пождёт! После!

Загордился Борис Семёныч. Что до боярина Вышаты, тот родом не велик, деревеньки его худы, дом крайний в улице. Ему ли с ним водиться ныне, когда он с уграми вот-вот породнится! Да и сына заодно пристроит. Вспомнил Борис о Вышате позже, когда уже провожали его слуги хмельного воеводу Мокия, помогая взгромоздиться на коня. Мокий орал венгерские застольные песни, в пьяном кураже хлестал холопов плетью, кричал что-то про нерасторопных русских, поминал их по матери. Наконец-то его вытолкали за ворота, и Борис Семёныч наказал отрокам доставить ясновельможного пана до терема и сдать там с рук на руки в целости и сохранности.

Возвращаясь назад, Борис Семёныч и вспомнил о боярине Вышате. Уставший, взопревший, тот уже и не был рад, что пришёл, и смотрел на хозяина дома побитым псом.

–  Не гневись, Вышата, - поприветствовал его добродушный после выпитого и съеденного Борис Семёныч.
– Сам должон понимать - вот как времена повернулись. Ныне уграм не подмажешь - худо проживёшь. А у меня сын в талях - как тут не расстилаться перед ними!.. Уж прости! Проходи, отведай моего мёду - на чабреце настоян! Крепок!

Недовольно сопел боярин Вышата, но что поделаешь, коли род невелик. Со свиным-то рылом не в калашный ряд! Уж и не рад он был вовсе, что поддался на уговоры дочери, когда слуга сказал, что Борис Семёныч занят, совсем было обрадовался - мол, не судьба. Сам себя уговорил потерпеть - дома-то не ждало его ничего, кроме печальных глаз Смеяны. И вот оно!

Отведал боярин Вышата мёду, поцокал языком - медок и впрямь был хорош.

–  Ох-хо-хо, - вздохнул Борис Семёныч, - вот она жизнь-то как повернулась! Не думали, не гадали, нечаянно попали!

–  Совсем худые времена настают, - поддакнул Вышата.
– Куды от ентих угров деваться! Повсюду они! На торжище - они, в палатах княжьих - они, по улице пройдёшь - они. К соседу в гости взглянешь - и там сидят! Ровно мёдом им тут намазано!

–  И не говори, - готовно кивал Борис Семёныч, сверля гостя пристальным взглядом и наливая по второй.
– Жируют!

–  А нашим людям простора не стало! Надысь слышал - баяли в ремесленной слободе, надо, мол, своего князя кликать. Надоели угры-то!

–  Надоели! А ежели у нас князь из угров - тогда как!
– мгновенно взвился Борис Семёныч.
– Да и кто супротив них брешет? Голь перекатная! Мужичье! Нашему брату боярину они зла не делают. А на боярах искони земля держится!

–  Не делают они, как же, - Вышата решил, что настал удобный случай.
– На неделе видала дочерь моя, Смеяна, угров - шли конники, ворочались с полоном с битвы…

–  Так то всем ведомо - от соседних князей призваны угры защищать нашу землю, чтоб неповадно было.

–  Так-то оно так, да только в обозе видала моя Смеяна, ведашь ли, кого? Ярины твоей покойницы супруга! Заслава Сбыгневича!

Борис Семёныч помолчал, собирая на лбу морщины.

–  Сбыгнев Константинича сынок?
– молвил он наконец.
– Не сгиб он?

–  Видать, не сгиб! Смеянка подружкой у Ярины-то была, на свадьбе её песни пела. А тут увидала - ведут боярича пешим, как простого мужика. Так и свели молодца в поруб!

Оба боярина перекрестились. Один - с тревогой, другой - с осторожностью.

–  Да, жаль молодца, - пожевал губами Борис Семёныч и хлебнул из чаши.

–  Жаль, - подхватил Вышата.
– Уж ты бы, по-родственному, похлопотал бы за него. Ведь дочери твоей покойной супруг! Ослобонить бы парня!

–  Эка завернул - «ослобонить»!
– проворчал Борис Семёныч, допивая чашу.
– Али забыл, что Сбыгнев Константинич, отец его, со товарищи смуту на Галич навёл? Едва миром не порешили тогда, да утекли они вслед Роману волынскому. А чего теперь? Теперя поделом ему!

Он допил ковш, с силой грянул им об стол. Боярин Вышата вздрогнул.