Чтение онлайн

— Какой ужас, — сказал Хеннинен, и на лице его появилось такое выражение, словно он изо всех сил старается показать, как он старается показать, что он сочувствует.

— Это у меня в душе теперь ужас оттого, что я вам рассказал, — пробурчал Маршал. — То есть ужасно неприятное чувство, что я самый дерьмовый рассказчик в мире, началось все так хорошо, а закончилось как всегда.

— Ну, одного только откровения здесь недостаточно, — сказал Хеннинен.

— У каждого свой крест, — вставил вдруг Жира, и стало понятно, что он не слышал и трети из того, о чем только что говорилось, а если и слышал, то задумываться об этом не стал. Он смахнул деревянную пыль со своей звезды и принялся тут же вырезать рядом новую картинку. Похоже, что ей должен был стать тот самый крест, о котором он только что говорил, во всяком случае, на поверхности стола уже появились две скрещенные черты.

— У меня таких историй нет, — сказал Хеннинен после некоторой паузы. — А я уже рассказывал вам про знаменитого пьяницу-адвоката с верхнего этажа?

— Нет, — сказал Жира. — Расскажи!

— Да, — сказал Маршал. — Не рассказывай!

— Патовая ситуация, — заключил Хеннинен. — Просто я подумал, что если не расскажу какую-нибудь личную историю про своих соседей, то буду чувствовать себя как бы в стороне. И потом наши характеры раскрываются гораздо лучше, когда мы рассказываем о своих соседях и о наших отношениях с ними.

— Что-то я тебя совсем не понял, — сказал Жира.

— Ладно, рассказывай, — махнул рукой Маршал. — Все равно ты теперь по-другому расскажешь.

И он рассказал. Он жил в маленькой однокомнатной квартире в большом кирпичном здании, это было как бы вступление, ведь знали же об этом, но он все равно рассказал. Этажом выше жил знаменитый пьяница-адвокат — то ли совладелец какой-то юридической фирмы, то ли бывший судебный поверенный, то ли просто пьяница, каждый раз Хеннинен рассказывал по-разному и именно в этом месте часто варьировал. Однако все знали, что жил он один, увлекался геральдикой и шахматами.

Однажды прошлым летом, возвращаясь из бара домой, Хеннинен нарвался на неприятности в очереди у ларька и был жестоко избит. Никакой словесной перебранки для этого не потребовалось, просто какой-то придурок, нашпигованный гормонами, счел необходимым ни с того ни с сего одним ударом завалить Хеннинена на землю и долго пинать по лицу сапогами. Потом он так же быстро и убежал, выкрикивая на ходу «Бананас!», Бог его знает, что он под этим имел в виду. Собственно, история начинается с того самого момента, как побитый Хеннинен приплелся к своему дому и ко всему прочему вдруг обнаружил, что потерял ключи. Находясь, как и положено в таких обстоятельствах, в здравом уме и твердой памяти, он принял решение вскарабкаться по водосточной трубе к себе на третий этаж, и, надо сказать, неким чудесным образом ему удалось-таки забраться туда и влезть в квартиру через открытое окно, правда, несколько фрагментов водосточной трубы все же пострадали, грохнувшись с этакой высоты на асфальт. Слезая с подоконника, Хеннинен поскользнулся и шмякнулся лицом прямо на белый ковер, оставив на нем незабываемую кровавую печать.

Потом он пошел в ванную комнату, чтобы умыть лицо, которое, по его собственным словам, было тогда больше, чем может вместить человеческая память. В этот момент в дверь позвонили, и когда Хеннинен, тщательно взвесив все возможные варианты развития событий, решился-таки открыть дверь, то за ней стоял тот самый знаменитый пьяница-адвокат, что жил этажом выше, точнее, тогда он еще не был знаменитым, таковым он станет только в самом конце этого запутанного повествования, итак, он стоял там, на лестничной площадке, держа в руках шахматную доску, две рюмки и початую бутылку водки.

— Етить твою за ногу, и это в три часа ночи! — сказал Хеннинен.

В этот момент рассказ меняет грамматическое время повествования, переходя на драматический презенс, адвокат же, пошатываясь, входит в комнату. Он бормочет что-то невнятное, ставит бутылку на стол и сам плюхается рядом. Хеннинен пытается его выпроводить, объясняя, что сегодня далеко не самая удачная ночь, он страшно устал, у него пропали ключи, ему надавали в морду и все такое, адвокат слушает внимательно, и кажется, что в голове что-то там себе взвешивает и прикидывает. Потом он вдруг расправляет плечи, встает и, ни слова не говоря, выходит из комнаты, слышно, как он бежит по лестнице и хлопает наверху дверью, а потом он вдруг снова появляется в дверном проеме, держа в руках ружье, черное и блестящее от недавней смазки, вот, говорит, пойдем теперь искать этого говнюка. Хеннинен, конечно, чуть в штаны не наложил от страха, схватился в темной прихожей за свою размозженную голову, Господи Иисусе, да что же это такое, скажи еще, что оно заряжено, а тот рад стараться, так точно, говорит. О Боже, давай оставим на сегодня, нам с тобой обоим лучше сейчас пойти поспать, все будет хорошо. И тут адвокат словно просыпается и говорит, вот черт, свои-то ключи я тоже оставил дома, и что, вскидывает ружье на плечо, по-военному разворачивается на сто восемьдесят градусов и уходит. А на лестничной площадке — ремонт и повсюду валяются рабочие инструменты, он хватает на ходу прислоненную к стене большую тяжелую лопату для цемента, поднимается наверх и через некоторое время оттуда доносится яростный стук и треск, и хруст ломающегося дерева, а адвокат кричит: откройся, тебе говорю, откройся, мать твою!

Потом какой-то сосед открывает дверь и визжит, мол, какого черта! Некоторое время они там приглушенно переругиваются, а потом оба спускаются вниз, старик сосед идет первым: медленно пятится, безнадежно подняв к лицу дрожащие руки и время от времени выставляя их вперед, словно пытаясь сохранить безопасное расстояние, за ним следует разъяренный адвокат с ружьем на плече и лопатой наперевес. Похоже, что он совсем забыл о своей заплечной ноше и поэтому угрожает старику цементной лопатой, то и дело совершая быстрые выпады в его сторону. Они проходят мимо Хеннинена, словно и не заметив его. Он по-прежнему стоит в дверях, размышляя о том, как бы ему из всего этого выпутаться, если кризис вдруг начнет стремительно разрастаться или если адвокат вдруг вспомнит, что на плече у него висит ружье, но, с другой стороны, Хеннинен тут же вспоминает, что убежать он не может, потому что ключей от дома у него нет.

И тогда, по его же собственным словам, он сказал себе: а теперь, малыш Хеннинен, закрой хорошенько дверь и веди себя, как истинный житель большого города и ни во что не вмешивайся, такой вот очень примитивный подход.

— Я пошел в комнату, открыл бутылку, что стояла на столе, и сделал такой большой глоток, что чуть все внутренности наружу не полезли, а потом спрятался в алькове, чтобы шальная пуля ненароком не достала. Вначале там, на лестнице, было тихо, а потом опять началась страшная перебранка теперь уже этажом ниже. Они ругались, словно старые супруги, видно, у них и раньше были художественные разногласия. Все это продолжалось довольно долго, пока наконец на место происшествия не прибыл наряд полиции, им позвонил кто-то из более бдительных соседей. В общем, полиция там с ними поговорила и уехала. А адвокат, черт бы его побрал, зашел ко мне вместе со свом ружьем и говорит, мол, закон — это я.

Маршал встал, потянулся, снова сел на скамейку и сказал:

— Как же хорошо, что я не послушался маму и не пошел в адвокаты.

У Хеннинена во время рассказа пересохло во рту, а потому пришлось сделать добрый булькающий глоток пива.

— Ты сказал то же самое, когда я в прошлый раз рассказывал, — вспомнил он.

— Так а что же тут еще скажешь, — пожал плечами Маршал и посмотрел на песочницу, в которой мамаша тщетно пыталась выковырять изо рта у дитяти какой-то большой темный предмет.

— Отлить бы надо, — сказал Жира. Но видно, потребность оказалась столь велика, что времени на размышления практически не было, поэтому он спешно поднялся и шмыгнул в кусты.

Благоприятный прогноз погоды сменился бурной трансляцией футбольного матча на непонятном языке. Но даже он не смог всколыхнуть жаркого воздуха, что плотной пеленой повис между домами и окутал собой весь парк. Растения и старики на лавочках мерно качали головами, похоже, что между ними шло какое-то соревнование на звание лучшего овоща. Мамаша в песочнице устала сражаться со своим отпрыском, пихнула его под мышку и ушла. Красная качалка, изображающая рыбу, верхом на которой и сидел этот малыш, продолжала после их ухода печально вздрагивать, нервно подпрыгивая на пружинистой синей ноге. По длинной узкой улице, огибающей парк, ездила кругами ослепительно блестящая вместительная иномарка немецкого происхождения. И если смотреть на нее долго, то через некоторое время начинало казаться, что она и парк стоят на месте, и только дома вокруг кружатся.

В соседних кустах послышался шорох, и на свет вылез Жира, задумчиво проверяя состояние своей ширинки; он был похож на изголодавшегося маньяка, живущего в лесу и страдающего перманентным утренним похмельем. Он влез за стол, посидел немного и снова стал что-то старательно вырезать.

— Я чуть не нассал кому-то в спальню, — сообщил он.

— Пошел бы на кухню, — сказал Хеннинен. — Кстати, я рассказывал вам, как я однажды ссал с этим, как бишь его звали…

— Рассказывал, — сказал Маршал.