Чтение онлайн

Адолий Сергеевич Родэ был мудрым человеком. Когда в конце 1921 года Максим Горький уезжает за границу, то же самое делает и Родэ, получивший литовское гражданство. Воскобойникова остаётся в России.

После того, как я уже раскопал эту историю с Домом учёных, мне довелось наткнуться на сайт «Социальная сеть города Пушкина». Там есть раздел «Персоналии», где содержится информация о выдающихся людях, связанных с бывшим Царским Селом. Так вот на букву «В» там упоминается Надежда Ивановна Воскобойникова, «вдова подъесаула, в 1916–1917 гг. старшая сестра госпиталя фрейлины А.А. Вырубовой в Царском Селе. Позднее заведующая общежитием и домом отдыха Дома учёных» content/O/yenciklopedija-carskogo-sela/istorija-carskogo-sela-v-licah/personalii- v.html).

Дался им этот подъесаул.

После 1921 года следы Воскобойниковой теряются на долгие семь лет. Все мои попытки узнать что-либо о жизни Надежды Ивановны в эти годы ни к чему не привели. Как жилось ей в это время? Еще недавно, пусть несколько месяцев, но она была среди людей, думавших, что вершат судьбами России, а на деле толкавших ее к гибели. К 1928 г. прошло лишь чуть больше десяти лет с тех дней, как с ней делилась самым сокровенным императрица, её ласкал Распутин, её капризы выполнял самый могущественный в стране министр. Потом она вполне благополучно пережила пещерное время гражданской войны, и пусть даже лишилась влиятельных при новой власти покровителей после отъезда за границу Горького и Родэ, но ей было только тридцать три, и она, конечно, успела завести обширные знакомства, в том числе и в Москве, в Народном комиссариате просвещения. Глядя на таких людей, как она, кажется, что они хорошо устроятся в жизни при любой ситуации. Только вот нам известно, что уже, по крайней мере, в начале 30-х, она была тяжело, неизлечимо больна. Годы борьбы за успех, а потом за существование не прошли для нее даром. Но что искала она рядом с парализованным, нищим, отброшенным на дно, отвергнутым властью писателем? Что случилось с ней за эти годы, чтобы она так настойчиво добивалась брака с Садовским? Повлияла болезнь? Наставила вера? Не будем фантазировать. Примем как данность. В тридцать девять лет Надежда Ивановна Воскобойникова стала женой сорокавосьмилетнего Бориса Александровича Садовского.

Что касается Бориса Александровича, то несмотря на своё положение он действительно все двадцатые годы вынашивал матримониальные планы. Первый раз Садовской женился еще до революции, в 1908 году, в 1909-м родился сын Александр. Брак не сложился, и уже в 1910 году супруги расстались. Своего сына он в последний раз видел в 1916-м в Ялте, откуда была родом его жена, Лидия Михайловна Саранчева. Эта встреча оказалась прощанием, потому что Садовской находился уже на грани паралича. Из того, что писал Борис Александрович об этих днях в своих биографических записках, очевидно, что его мучили воспоминания об утраченном сыне. И хотя он написал, что сын «исчез в пламени гражданской войны», какие-то известия об Александре и бывшей жене доходили до Садовского до конца 20-х годов. После этого времени Борис Александрович уже ничего не знал об их судьбе.

Сохранились письма, которые в 1921–1923 годах писал Садовскому Георгий Блок, известный филолог и двоюродный брат Александра Блока. Между ними возникла своеобразная дружба по переписке, в 1922 году Блок смог издать в Петрограде книгу Садовского «Морозные узоры». Из контекста писем Г. Блока ясно, что Борис Александрович писал ему о своих планах снова жениться. Мало того, по поручению Садовского Блок даже выступал, как он выразился, в роли «свахи», когда Борис Александрович нашел себе потенциальную невесту в Петрограде. Правда, брак Садовского с этой женщиной так и не состоялся. Очевидно, что женитьба была ему нужна во многом по прозаическим бытовым причинам. За ним кто-то должен был ухаживать. Но история брака Садовского и Воскобойниковой свидетельствует о том, что он искал еще и друга. Видимо, поэтому оказался недолговечным его брачный союз с княжной Татьяной Звенигородской, на которой он женился в 1925 году. В детстве с её братьями Андреем и Владимиром Садовской учился в нижегородском дворянском институте. Злой Борис Александрович вспоминал об этом так: «со мной учились два захудалых князька». На самом деле предком Звенигородских был святой князь Михаил Черниговский, а их отец считался весьма состоятельным помещиком. В дореволюционные годы Андрей Владимирович Звенигородский трудился в земстве и Нижегородской губернской управе, а также приобрел некоторую известность как поэт. После революции Звенигородские остались в России, хотя и сильно бедствовали. Брак Садовского и Татьяны Звенигородской оказался недолговечным, в 1926 году они расстались. Больная туберкулезом Татьяна плохо подходила на роль сиделки парализованного поэта.

В 1928 году в жизни Садовского появляется Надежда Ивановна Воскобойникова.

На вокзале она взяла извозчика. Денег было мало, но она везла заказанные им книги, а для поездки на трамвае это была неподъёмная ноша. Да еще свой чемоданчик, пусть и небольшой. В Нижнем она была впервые, и как всякий, с кем это случалось, была поражена размахом стрелки Оки и Волги, громадой речного берега с Кремлём. Сам Нижний, как и всякий русский город, оказался подобием Москвы с обилием церквей, на которые она истово крестилась, каменные, вполне городские дома, особняки и громады бывших доходных домов соседствовали с почти деревенскими усадьбами. Но после Москвы город казался пустынным: так мало было людей на улицах, так неторопливо и свободно уличное движение.

Они поздоровались. Сразу беря роль хозяйки, она захлопотала над самоваром. Поняла, что чашкой он пользоваться не мог, налила ему чай в стоявшую на столе кружку. Только теперь они могли рассмотреть друг друга. Он делал это открыто, не переставая расспрашивать о московских знакомых, а она бросала на него короткие взгляды, как будто проверяя, устраивают ли его ответы.

— А ведь мы с вами, Надежда Ивановна, знакомы еще по Петербургу, я не ошибаюсь? Не решался спросить вас об этом в письмах, ведь это было мимолетное знакомство. А вот увидел, и понял: да, это были вы.

Она нисколько не смутилась его вопросом. И в продолжение разговора уже неотрывно смотрела ему в глаза, словно их выражение было для неё важнее слов.

— Не ошибаетесь.

И закончила вроде бы по-женски предсказуемо, но он понял, что это был для неё действительно важный вопрос:

— И как вам кажется, я сильно изменилась?

— Что вы, я же сразу вас узнал. Хотя и изменились, конечно. Только я, думаю, сильней. Конечно, с физической точки зрения после шестнадцатого года в моем положении мало что поменялось. Зато мир вокруг и внутри меня переменился очень сильно. Ну а вы, вы по-прежнему очень хороши собой.

— И тут же, едва закончив комплимент, заговорил о том, что, как понимали оба, волновало их больше всего:

— Я о многом теперь жалею. О вражде с отцом, например. Здесь она ушла, но близость так и не вернулась. До самой его смерти. О многих своих увлечениях, в том числе и литературных. Но в главном я не изменился. Меня уже не переделаешь. И, слава Богу.

Он замолчал, а она тянула паузу, будто ожидая от него прямого вопроса о себе. Словно от того, задаст он его, или нет, что-то на самом деле зависело. И не дождавшись, ответила:

— Жалей/не жалей, все едино. Прошлое — только прошлое, и все. Я хочу, чтобы меня принимали такой, какая я сегодня. По-другому скажу. Уверена, что сегодня я другая, чем была когда-то. А лучше или хуже — не мне судить. Надеюсь, вы меня понимаете.

— Мне кажется, что да. На самом деле, мы об одном говорим, только с разных сторон смотрим. Главное, обрести веру друг в друга, а для этого надо знать…

Она вдруг положила свою ладонь на его живую, правую руку:

— Если вы о вере, то я согласна. И мы здесь едины. Если о прошлом и будущем России — то и в этом тоже. Если о нас, если мы хотим быть именно «мы», то ничего знать не нужно. Важно — какие мы сегодня и что ждём друг от друга. Вот вы, Борис Александрович, что вы ждете от меня?

Он не убрал руки.

— Хотите еще чаю?

Огромный, медный, опоясанный медалями мировых и всероссийских выставок самовар все еще приветливо посвистывал со стола.

За руку и сердце Бориса Александровича Надежде Ивановне пришлось выдержать настоящую борьбу. Ему активно сватали другую женщину, Нину Петровну Комарову-Оболенскую, известную в 20-е годы поэтессу-футуристеку, писавшую под псевдонимом Хабиас и в период НЭПа прославившуюся маловразумительными эротическими стихами. Знакомые называли ее «Ноки». Роман Нины Петровны с Садовским клонился к тому, чтобы «честным пирком да за свадебку», как увещевала дядю его племянница Софья Богодурова. Надежда Ивановна писала Борису Александровичу: «Вас постараются убедить бросить меня и полюбить Ноки». Но взбалмошной и поэтической натуре Ноки он предпочел спокойную и надежную Надю. Судя по её письмам, их отношения становились всё более дружескими. Садовского периодически посещали мысли о самоубийстве, и она писала ему: «Умоляю Вас, никогда не думайте о самоубийстве, выбросьте из головы это, Вы же верующий человек». Вполне возможно, что её старые связи в Наркомпросе не в меньшей степени, чем обращения туда известных писателей, помогли Садовскому получить жильё в Новодевичьем монастыре. Об этом свидетельствует и тот факт, что вскоре в Новодевичий из Нижнего Тагила перебралась и её сестра Анна. Перед войной Анна Ивановна, по мужу Аббасова, работала редактором в «Государственном издательстве местной промышленности». Тоже, между прочим, занятие, не слишком традиционное для донской казачки. Надежда Ивановна так описывала ему прелести будущей монастырской жизни: «Днем Вы будете сидеть на кладбище, а утром и вечером у себя… Вы будете работать, и к Вам будут заходить друзья для Ваших дел и развлечений». Так оно, собственно говоря, и получилось.

В 1929 году Борис Александрович написал стихотворение, которое посвятил жене. Оно так и называется: «Н.И. Садовской».

«Умчалась муза самоварная

С её холодным кипятком,

На сердце молодость угарная

Дымит последним угольком.

Как блудный сын на зов отеческий,

И я в одиннадцатый час

Вернулся к жизни человеческой,

А мёртвый самовар угас.

И потускнел уюта бедного

Обманчиво-блестящий круг,

Когда на место друга медного,