Чтение онлайн

— За все на свете, дорогой Александр Петрович, нужно платить. И рано или поздно, но русский народ сполна расплатится и за 1917-й год, и за то, что покорился большевикам, что поддался их соблазну. Он уже платит четверть века, да, видно, больно грех велик, невиданной в истории платы требует. Поймите, с поражением СССР война не закончится, откроются новые фронты, а немцам как-то огромную территорию оккупированной России в руках держать будет надо. Без опоры на самих русских у них ничего не получится, какими иллюзиями они себя не тешили. А когда немцы начнут проигрывать войну американцам, вот тогда и прорастёт из этих зерен новая русская власть, но уже никогда потерпевший поражение коммунизм не станет нашим искушением. И сопротивление появится, и явятся новые Минины и Пожарские. Демьяновы, например. И новая русская армия будет, и новый царь-самодержец. Потому как, вот он главный урок, что следует выучить: Россия без самодержавия обречена. Альтернатива — кровавая диктатура и хаос. А наша задача сейчас состоит в том, чтобы первые зёрнышки посеять. И даст Бог, они прорастут. А немцы, сами того не желая, помогут нам возделать для этого почву.

Садовский замолчал и, задрав голову, высоко, как только мог, смотрел на Демьянова. Все что он сказал, было явно хорошо и давно им продумано. И Демьянов вдруг ясно понял, что этот парализованный человек действительно убеждён в реальности его плана спасения России. И как всякого фанатика, цена его не пугала.

В дверях жилища Садовских появилась Надежда Ивановна, бросила взгляд на мужа, поняла, что можно, и пригласила их к столу. Через час Александр и Татьяна откланялись. Закончив мыть посуду, Надежда Ивановна присела рядом с мужем, все время её хлопот по дому сидевшим в задумчивости, и спросила:

— Ну что ты теперь о нём скажешь?

— Не глуп и может очень нам пригодиться. А с Лубянки он, или нет — дело второе. Пусть даже оттуда. Так даже лучше. Они думают, что используют нас как пешек. Ну а мы, придет время, используем их.

Итак, мы знаем, что Борис Садовский и Надежда Воскобойникова ждали прихода немцев как освободителей от большевистской тирании и наивно мечтали о том, что это приведёт к возрождению самодержавия в России. Несомненно, что таких мечтателей-монархистов в стране в 1941 году было ничтожно мало. Может быть, вообще только эти двое. Но возникает вопрос: почему немцы, известные своим основательным подходом, в том числе и в делах разведки, достаточно легко поверили легенде о существовании организации «Престол»? Абвер пал жертвой собственной веры в заклинания нацистских вождей о том, что Советский Союз — «колосс на глиняных ногах»? В то, что значительная часть населения готова поддержать немецкое вторжение, лишь бы избавиться от власти «жидов и коммунистов»? Или же у немцев были определённые основания надеяться на существование в СССР, как тогда говорили по испанскому опыту, «пятой колонны»? И не только в недавно присоединённых Прибалтике, на Западной Украине и в Западной Белоруссии, где немцев, особенно в самом начале оккупации, значительная часть населения действительно встретила вполне благожелательно, а кое-где и с восторгом? Конечно, это одна из самых болезненных тем в истории Великой Отечественной войны. Но и просто отмахнуться от вопроса, почему сотни тысяч военнопленных, как русских, так и граждан СССР других национальностей, а также миллионы гражданских лиц пошли на службу к немцам, невозможно хотя бы потому, что этих людей было так много. По данным современных историков, военных коллаборационистов было, по разным оценкам, от 1 до 1,5 млн. человек, а в гражданской сфере с оккупантами сотрудничали около 22 миллионов граждан СССР. Из них 20,8 миллиона — крестьяне, составлявшие 2/3 населения страны .

И простых ответов на этот вопрос нет. Спасали свою жизнь? Несомненно, но только ли это? В подавляющем своем большинстве они выросли и воспитывались при советской власти. Почему же они предали её? Советская семья и школа так плохо воспитывали, что взрастили такое количество трусов, подлецов и предателей? Что было в головах у тех тысяч и тысяч, что попали в плен в первые недели и месяцы войны? Они растерялись? Их охватила паника и страх? Ими плохо командовали или не командовали вовсе? Все это было. Нет сомнений. Но было и другое: в сознании значительной части населения страны понятия «Родина» и «Советская власть» отнюдь не были синонимами. Мало того, коммунисты за четверть века своего правления здорово потрудились для того, чтобы значительное число людей продолжало верить — крушение коммунистического режима пойдет только на благо Родины. Но Германия и ее армия, ведомые своими нацистскими вождями, с самого начала повели войну не только и не столько с коммунистическим режимом, сколько с народом, на который они напали. Понадобилось время, пусть короткое, но время, чтобы люди узнали страшную правду и поняли, что враг ведёт невиданную в истории войну — войну на уничтожение их Родины, их тысячелетнего государства, культуры, их самих, наконец. И война стала воистину народной, Отечественной. Но даже тогда нашлось немало бывших граждан СССР, русских и не русских, чья ненависть к коммунизму оказалась столь сильной, что они навеки покрыли себя позором, не только закрыв глаза на все преступления фашизма, но и соучаствуя в них до самого конца. Грустно, но факт: штаты немецкой пехотной дивизии в 1943 г. предусматривали наличие 2050 русских на 10708 немцев, т. е. почти 20 % от ее общений численности .

По мнению одного из историков, специалиста по истории коллаборационизма в нашей стране в годы войны, советские коллаборационисты ввиду их количества, определяемого в 1–1,5 млн. чел., составили 6–8 % от мобилизационного ресурса Германии. Правомерно утверждать, что вооружённое выступление такого количества граждан СССР на стороне противника отсрочило разгром гитлеровской Германии на несколько месяцев mi-i-bolshevikami-1941-1944/).

А в начале войны, когда еще не открылась эта бездна правды о германском фашизме, очень многие видели в немцах цивилизованную нацию, надеялись на знаменитый немецкий порядок. Напрасные иллюзии по поводу немцев стали уделом не только Садовского и Воскобойниковой. Какую боль за Россию и ее людей, какое чувство безысходности должен был испытывать философ и поэт Даниил Андреев, сын писателя Леонида Андреева, чтобы написать в стихотворении «Беженцы», созданном в первые месяцы войны:

«В уцелевших храмах, за вечернями

Плачут ниц на стёршемся полу:

О погибших в битвах за Восток,

Об ушедших в дальние снега,

И о том, что родина — острог

Отмыкается рукой врага».

Но когда его призвали в ряды Красной армии, Андреев не уронил ни своей человеческой, ни воинской чести. Он узнал блокаду Ленинграда, дивизия, где Андреев служил простым солдатом, участвовала в ее прорыве, а потом, после войны, в тюремной ночи Владимирского централа, он сочинит начальные строчки своего «Ленинградского Апокалипсиса»:

«Ночные ветры! Выси черные

Над снежным гробом Ленинграда!

Вы — испытанье; в вас — награда;

И зорче ордена храню

Ту ночь, когда шаги упорные

Я слил во тьме Ледовой трассы

С угрюмым шагом русской расы,

До глаз закованной в броню».

Тем не менее симптоматично, что один из авторов, писавших об операции «Монастырь» и о роли Садовского в ней ещё до публикации архивных материалов об этой комбинации советской разведки, даже предположил, что Судоплатов перепутал или сознательно скрыл истину, а настоящим главой вымышленного «Престола» мог быть как раз Даниил Андреев (mirknig.com>2008/08/ll/okhota… Stalina... gitlera.html).

Объясню, почему я позволил себе заговорить на тему патриотизма и предательства в годы войны, о которой много, хорошо, убедительно написано и сказано и без меня. Я сделал это только для того, чтобы лучше понять мотивы Садовского, так легко попавшегося на удочку НКВД. Но что происходило дальше с его душой? Когда немцы были остановлены и отброшены от Москвы, а в ходе зимнего наступления 1941–1942 годов освобождены многие города и деревни. Когда в газетах стали рассказывать о тех зверствах и преступлениях, что творились оккупантами в этих городах и селах. Считал всё это большевистской пропагандой? Убеждал себя в этом? Не читал газет, не говорил о страшных новостях с теми, кто посещал его? Но ведь радио-то у него было, его-то он слушал! Теперь мы знаем, что, по крайней мере, до середины февраля 1942 года он несмотря ни на что с упоением продолжал играть роль руководителя мифической монархической организации. Но почему-то даже сейчас я не считаю себя вправе вынести ему окончательный приговор. Тем более что не сделал этого и НКВД.

Согласно мемуарам Судоплатова, знакомство Александра Демьянова с главой будущего «Престола», которого он упорно называет Глебовым, состоялось, когда они с женой Татьяной, к тому времени уже тоже агентом, пришли в Новодевичий монастырь якобы для того, чтобы получить в церкви монастыря благословение Александру перед его отправкой на фронт, в кавалерию. Здесь явно очередная неувязка — церковь в монастыре давно была закрыта. А вот описанный Судоплатовым способ войти в доверие к Садовскому, использованный Демьяновым, выглядит правдоподобно. Александр проявил «жаркий интерес к истории России», который, по-видимому, с удовольствием стал утолять Борис Александрович, нашедший благодарного слушателя. Человеком, их познакомившим, был, скорее всего, агент «Старый» — Алексей Сидоров. Садовской явно доверял ему, а кто, кроме вхожего в разные интеллигентские круги Сидорова, мог отыскать в военной Москве лета 1941 года еще одного убеждённого монархиста, да ещё молодого? В дальнейшем Демьянов начал бывать у Садовских регулярно, убеждая их в том, что вполне разделяет их надежды и на приход немцев, и на монархическое будущее России. Залогом честности Александра, без сомнения, служили рассказы о судьбе членов его семьи, о его происхождении и ненависти к большевикам, загубившим Демьянову жизнь. Думаю, в этих рассказах ему легко было предстать искренним и правдоподобным.

Задачей НКВД в целом и Демьянова в частности было заставить Садовского поверить в то, что в Москве много людей, разделяющих его взгляды, и они действительно могут составить организацию, с которой будут считаться немцы в случае оккупации столицы. Маклярский, непосредственно руководивший операцией, подбирал «доверенных людей», или просто сотрудников НКВД, способных укрепить эту веру, а Демьянов, по словам Судоплатова, приводил этих людей для знакомства и разговоров в Новодевичий. Игра велась до начала декабря, когда ситуация на фронте изменилась и Красная Армия перешла в наступление. К новому, 1942 году непосредственная угроза Москве миновала, и тогда руководителям операции «Монастырь», столько усилий потратившим на её подготовку, пришла в голову идея все-таки продолжить её, но уже с несколько иными целями.

В литературе об операции «Монастырь» высказывалась мысль о том, что Садовской тоже был завербован НКВД. «Борис Садовской никак не мог бы активно помогать фашистам… он был уже на прочной привязи у НКВД. Участвовать же в мистификации, обманывать гитлеровцев для него. как раз явилось делом увлекательным и полезным для существования. Возможно, что это было последним неординарным поступком в его жизни. И он без особых колебаний согласился с требованиями и указаниями советских контрразведчиков». Возможно, так оно и было, однако эта версия противоречит отчету Демьянова о встречи с Садовским накануне перехода линии фронта и его более поздними воспоминаниями об этом событии: «До отъезда я побывал у одного видного члена организации, который меня благословил. Получил явку от руководителей на Берлин (если мне удастся добраться)». О каких руководителях идет речь, из этих слов Демьянова неясно. Судоплатов и его люди? Или Садовский, имевший какие-то контакты с Германией, не подконтрольные НКВД? Пока это остается загадкой.