Чтение онлайн

— Могу я полюбопытствовать, Борис Александрович, откуда вам известен этот шифр?

— Резонный вопрос, Дмитрий Львович. Дело в том, что моя жена, Надежда Ивановна, в последние месяцы монархии была очень близка к Александре Федоровне. При всей колоссальной дистанции в их положении императрица видела в Наде не только слугу, но и друга. Иначе бы она не поручила ей запомнить эту комбинацию цифр и не велела бы дожидаться посланника с конвертом в случае, если империя падет. Она говорила, что само письмо получит тот, кто будет главой Императорского Дома. А крайний срок появления посланника — время накануне Рождества 1941 года. Императрица позвала её для разговора в первые часы после отречения Николая. Она велела Надежде Ивановне немедленно покинуть Царское Село, чтобы в дальнейшем ее имя не связывали с царской фамилией и она могла сохранить тайну. Только в случае, если ей будет угрожать смерть, она должна была передать тайну шифра тому человеку, которому могла без сомнения доверять. Надежда Ивановна очень больна, если вы заметили, когда я вас знакомил с ней и её сестрой, которая теперь за нами ухаживает. Вот год назад, перед самой войной, она и решилась поделиться со мной этой тайной. Я воспринял ее рассказ как знак Божий. Кстати, по-моему, тайна шифра проста и придуман он наспех. Похож на номер кредитного билета, например, «катеньки» — помните, сторублевая банкнота.

— Речь, несомненно, идет о чем-то важном. Важном как минимум для судеб династии. А ваша жена запомнила какие-нибудь подробности того разговора?

— Александра Федоровна показала ей этот конверт, надписанный хорошо знакомым Наде почерком Николая II, и сказала, что если империя падет, посланца нужно будет ждать в течение четверти века. Кроме того, она дала понять, что эту часть шифра знают еще несколько человек.

— К нам никто, кроме вас, не обращался. По крайней мере, Кирилл Владимирович ничего об этом не говорил.

— Думаю, поэтому они и страховались. Мало ли что могло произойти за двадцать пять лет с этими людьми. Тем более что на них на всех было клеймо близости к императорской семье. Позвольте и мне, Дмитрий Львович, задать один вопрос: Владимир Кириллович знает, какую дверь открывает этот ключ, этот шифр?

— Мне об этом ничего неизвестно. И это абсолютно честный ответ.

— Дай Бог, чтобы раскрытие этой тайны принесло пользу нашей несчастной Родине и святому делу восстановления монархии. Мы здесь, в России, сделаем для этого всё, что в наших силах. Передайте это великому князю.

Садовской замолчал, глядя куда-то мимо головы собеседника, ему за спину, где уже светлел прямоугольник двери, оставшейся открытой из-за жаркой июньской ночи до самого утра. Сенявину стало не по себе. Он чувствовал почти физически силу духа этого парализованного человека, который, казалось, видел не занимавшееся над Москвой утро, а само будущее. И когда он снова посмотрел на Дмитрия Львовича, в его глазах таяли слезы. Видимо, ничего хорошего в этом будущем он не усмотрел.

Благополучно перейдя линию фронта со своими спутниками, Сенявин нескольких дней провел в Смоленске, где сотрудники Абвера по минутам реконструировали те дни, что он провел на советской территории. Он с восхищением говорил о Садовском, с воодушевлением — о Демьянове, который казался ему настоящим героем. На неоднократно повторенный вопрос о том, зачем Садовскому понадобилась встреча с представителем Владимира Кирилловича, он вновь и вновь говорил о верности Бориса Александровича монархической идее и союзу с Германией. А контакт с представителем Великого князя был, по его мнению, необходим Садовскому для уверенности в том, что немецкое руководство серьезно относится к сотрудничеству с русскими монархистами. Немцам не оставалось ничего другого, как сделать вид, что они поверили ему. В середине лета 1942 года Сенявин благополучно вернулся в «Кер Аргонид». Теперь Кирилл Владимирович знал весь шифр. Но толка от этого не было никакого. Его осторожная попытка добиться через Жеребкова разрешения на поездку в Швейцарию закончилась тем, что ему вежливо посоветовали дожидаться окончания войны и победы Великой Германии.

Как пишет Судоплатов, к участию в операции «Монастырь» помимо жены Демьянова был привлечен и его тесть. По утверждению Павла Анатольевича, это было исключением из принятых в НКВД правил, где такая семейственность не приветствовалась. Наверное, руководство «органов» видело в ней опасность потерять полный контроль над поступками агентов. Но дело в том, что Борис Александрович Березанцев имел большую квартиру в центре Москвы, в Брюсовом переулке, и её было очень удобно использовать как конспиративную. На квартире он принимал больных, ведя частную практику, которая была ему как большому светилу разрешена в качестве исключения, появление здесь незнакомых людей не вызывало вопросов у соседей. Сюда приходили немецкие агенты, отсюда они отправлялись на квартиру Демьянова на Садово-Самотечной. Тут, уже предупрежденная отцом по телефону о прибывших «гостях», Татьяна Березанцева подносила им чай и водку, разбавленные снотворным, а после того, как они засыпали, их обыскивали, заменяли боевые патроны холостыми, а взрывчатку — её муляжом. Если принималось решение об аресте агентов, то делалось это только после того, как они покидали конспиративную квартиру и еще какое-то время имели возможность перемещаться по Москве. Всего в рамках операции «Монастырь» было, по разным данным, арестовано, уничтожено или перевербовано от двенадцати до нескольких десятков немецких агентов. Осенью 1943 года за участие в этой операции Татьяна и Борис Березанцевы были награждены медалью «За боевые заслуги». Александр Демьянов получил орден «Красной Звезды». Сохранилась его фотография того периода. На ней он запечатлён в военной форме, с погонами капитана и в ходе очередного сеанса радиосвязи с немцами. И если советский орден он получил только в сентябре 1943-го, то еще в декабре 1942-го Демьянов принял радиограмму, направленную ему от имени адмирала Канариса. В ней глава Абвера поздравлял Демьянова с награждением бронзовым Крестом военных заслуг 2-го класса с мечами. Эта награда вручалась за отличие при боевом соприкосновении с противником. За нечто подобное в СССР давали как раз Красную Звезду. Ей же обычно награждали особо отличившихся сотрудников «органов». Ну а что же Садовской?

В конце октября 1942 года Маклярский докладывал заместителю наркома внутренних дел Кобулову о промежуточных итогах операции «Монастырь». В отчете говорилось о том, что в её ходе были получены от немцев большие, исчисляемые сотнями тысяч суммы советских денег. Большая часть из них сдавалась в казну, а часть рекомендовалось использовать на продолжение операции. Наряду с прочими тратами Маклярский предлагал через агента «Гейне», то есть Демьянова, передать тысячу рублей Садовскому. Кобулов не возражал. Следовательно, даже осенью 1942 года Борис Александрович оставался участником игры. Как он при этом использовался НКВД, мне неизвестно.

Кажется удивительным, но руководители операции «Монастырь» поддерживали автора стихотворного манифеста в поддержку «немцев — освободителей» и другим способом — поощряя его поэтические труды. Не где-нибудь, а в главном печатном органе ВКП(б) газете «Правда» 2 февраля 1942 года был напечатан его перевод патриотического стихотворения армянского поэта Аветика Исаакяна! Нельзя не поражаться цинизму Бориса Александровича, но в его собственных стихах, написанных в 1942 году, заметно нарастающее отчаяние.

«Ты вязнешь в трясине, и страшно сознаться

Что скоро тебя засосёт глубина.

На что опереться и как приподняться,

Когда под ногой ни опоры, ни дна?

Мелькают вдали чьи-то белые крылья:

Быть может, твой друг тебе руку подаст?

Напрасны мечты, безнадежныусилья:

Друг первый изменит и первый предаст.

Крепись! Тебя враг благородный спасает.

С далёкого берега сильной рукой

Он верную петлю в болото бросает

И криками будит предсмертный покой».

На мой взгляд, это одно из лучших стихотворений Садовского. По-видимому, он догадывался, в какую ловушку попал, какие «друзья» его окружают. Но и на помощь «врага благородного» более не рассчитывал. В 1942 году умерла Надежда Ивановна. Ей было всего пятьдесят три. Пять лет спустя, в 1947 году, Борис Александрович написал об этом в стихотворном послании к её сестре Анне Ивановне, на попечении которой поэт остался после смерти жены:

«Закрылись взоры бедной Нади,

Лазурных глазок больше нет».

Железный каток войны катился по стране, операция «Монастырь» продолжалась, но, похоже, в Садовском её руководители больше не нуждались. О нём предпочли просто забыть, оставив доживать в Новодевичьем. Да и сам он, видя, что ход войны медленно, но верно меняется, не мог не понимать, что лучшее в его положении — это молчание. После осени 1942 года его имя в опубликованных материалах по операции «Монастырь» не упоминается.

Со временем отлов вражеских агентов был выделен НКВД в отдельную операцию под названием «Курьеры», а главной задачей операции «Монастырь» стала дезинформация противника. По словам Судоплатова, Демьянов сообщил своим немецким «хозяевам», что ему удалось устроиться офицером связи в Генштаб. Такая легенда, по его утверждению, придавала большую достоверность исходящей от него информации. По воспоминаниям же Татьяны Березанцевой, Демьянов радировал немцам, что он поступил на работу в Народный комиссариат путей сообщения. Это давало возможность, не вызывая у Абвера подозрений, сообщать ему перемешанную с правдой дезинформацию о передвижении воинских эшелонов и поездов с техникой. Версия Березанцевой выглядит более реалистичной, так немцы вряд ли поверили бы в то, что инженер-электрик с «Мосфильма» да ещё с его анкетой мог вдруг стать офицером связи Генерального штаба. Информация для Демьянова готовилась в оперативном управлении Генштаба при участии его начальника генерала Сергея Штеменко. Чтобы продемонстрировать эффективность действий организации «Престол», в некоторых газетах были опубликованы статьи с призывом усилить бдительность в связи с попытками диверсий на железных дорогах. Перед этим Демьянов сообщил немцам об успешном подрыве поезда под Горьким.