Чтение онлайн

Ольга, Ольгуля, Олюша… приникни к недостойному, — ты вся — Щедрость, Милосердие. Вся — Любовь!

143

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

3. II. 42 10 вечера

4. II. — 2 дня

Дорогая моя, светлая, Олюшечка, не могу не ласкаться к тебе, сердце велит быть с тобой, хоть в письмах пока. Мне так много надо сказать тебе, на твои вскрики боли, моя бедняжка! Господи, если бы ты была со мной… головку твою прижал бы к груди, у сердца, смотрел бы в твои глаза глубокие, всю душу твою вливал бы в свою нежность, в нежную боль за тебя, о тебе. Милая дружка моя, сестричка-дружка, ласточка тревожная… все, все ты надумала, себя истомила всю — напрасно, мой дружок, ты для меня с каждым днем дороже, неоценимей, — если бы ты поверила! Ты заплакала бы над собой — мниткой, глупкой, гордяшкой, — да, ты _д_о_л_ж_н_а_ гордиться, — в высоком значении этого смутного понятия, очень широкого! — должна сознавать свою значимость. Оля, поверь мне: могу ли говорить неправду? Пишешь — «загнана»… _м_н_о_й…?! О, как же больно слышать! Господи, Ты видишь, как я люблю ее! «загнана…» Оля, разве не писал тебе, не изумлялся твоему уму, твоей поражающей силе — «схватывать налету», и как глубоко-верно — _в_с_е, _в_с_е… Ты столько знаешь, я восхищался таким даром. Я _в_с_е_ вижу, я по одному иному слову пойму, _к_а_к_ и _ч_т_о_ _т_ы_ _б_е_р_е_ш_ь! Твои выводы о «любви», о «героях», о «вечно-женственном», об искусстве и литературе, о религии, о народах, о людях… — в _л_и_ч_н_о_м_ ты, на мой взгляд, нередко обманывалась, — и это от ослепления мысленно предносившимся, созданным тобою Идеалом! — от «захвата» тебя им, причем всегда слабеет сила наблюдения-разборки; — о работе, о природе, о… — обо всем. Твоя манера излагать — высокой мощи, такта, хватки сущности, — совсем не женской, где — у женщин — всегда мелочи затирают важное, — ; форма художественной лепки! — поверь же! — одним-двумя словами даешь картину, глубину, _я_д_р_о_ (о «бобрике» на голландских полах!). Письма твои богаты содержанием, незаурядны, _ж_и_в_ы, метки, порою — беспощадны. Твои «картины» — незабываемы! Ты притворяешься? или — слепа к себе? стыдлива, неуверена-робка? Так это же — знакомый знак бесспорного таланта: скромность, «слепота к себе». Долго я был таким, до сего дня. С тобой лишь — ты же ближе всего мне, ты же — почти что «я»! — с тобой я бываю открытый, и слепота спадает: я ценю себя вернее. Так помни же: образованность не определяется дипломом: она — все тот же _д_а_р. Иной пройдет все школы, набьет все черепные сундуки… и — каша, кладь. Твой «диплом» — от Божьей школы, и на его печати _Г_о_л_у_б_ь_ в Свете, Лучезарный593. Ты — как, не знаю, — _в_з_я_л_а_ от Жизни — и от книг, понятно, — _б_о_л_ь_ш_о_е, важное, взяла «закваски», «заготовки»… и из них творишь свое образование. И будет так всегда. Как — в творчестве. Разве большой художник все прочел, все видел, слышал, записал, продумал? Нисколько. Он _в_з_я_л_ лишь горсть… но только не шелухи, а… _з_е_р_е_н. И творит — _п_о_с_е_в_ы. И его нива великий, _н_о_в_ы_й_ урожай приносит. Это — у тебя. Во всем. Не только в творческом. Большинству надо тысячу книг прочесть, — тебе — _о_д_н_у. _Т_ы_ _в_с_е_ _с_а_м_а_ до-чтешь, _с_о_б_о_ю, своей душой, и… чем-то, что есть _д_а_р. Веришь? Вот твое «полу» какое! — смотрю я на тебя в «священном ужасе», — по слову Пушкина594, в сердце моем прожглось, смотри! — вот моя _п_р_а_в_д_а_ о тебе, голубка! За что же ты так меня… — «загнал»!.. Ну, будто ножом мне в сердце кто-то повернул. Ты — гениальна сердцем, нервами чутка до боли нестерпимой и до эффектов, тоже нестерпимо-ярких! Ты — нет таких! Ты — и таких не _б_у_д_е_т. Потому что _в_с_е_ _т_о, что тебя создало, — кровь, природа, время, быт, _н_а_р_о_д, вся закваска жизни… и — Благодать… — _н_е_ повторяются, _р_а_з_ только такое сочетание бывает — из мириад плюс бесконечность сочетаний в вечном. Скажешь: гимн? «молебствие»? Нет, этим нельзя шутить. Так подними же, милая, головку, погляди на Ваню… Тебя поющего в великой Правде! Погоди… еще обязан тебе сказать. Есть в тебе… гордыня. Не плохая. Нет. Гордыня _ч_е_с_т_и. Мучает тебя и, мучая, мешает часто видеть _в_е_р_н_о. Когда ты «в деле», т. е. — затронута. Тут ты вся — «в сбоях», в пожаре, вся пылаешь, все бьешь, ломаешь, разрываешь сердце, колешь, можешь больно ранить, чтобы после сострадать и плакать. Деточка моя, голубоглазка, неуемная, горячка, — разве неправда это? Я поражаюсь, _к_а_к_ _т_ы_ _м_н_о_г_о_ знаешь, и как верно знаешь! Ольгуна… прости, я о себе скажу. Я тоже много знаю, в разном, не в научном, — я и свои-то — юридические и словесные науки в «книжном» смысле, перезабыл… при мне — закваска их. Так вот. _Ч_т_о-т_о_ есть во мне, как и в тебе: по двум-трем «данным» — создаю большое, где тьма подробностей, штрихов и красок, лиц, движений, положений… — могут сказать — и говорили! — что «прошел огонь и воду и трубы медные»… — «специалист»! А мне смешно, молчу. Знаю: тысячи кутил, десятки тысяч «ресторанных» не построят и «кабинета» даже ресторанного… — а Иван Шмелев, м. б., почти и не видавший _д_н_а-т_о ресторанного, — _в_с_е_ дал! Настолько _в_с_е, что теперь и нечего писать об этом, о — «ресторане Жизни»595. Это и у тебя, малютка. И потому мы — дру-жки, и потому так чувствуем, _с_р_о_д_н_и_л_и_сь. Общая Душа, одна и та же… — в главном. Но ты — неповторима. Ты — не я. Ты — _с_л_и_ш_к_о_м. Ибо, кроме всего, что я имею, ты _и_м_е_е_ш_ь_ особое: от — Храма, от крови твоих предков, от Благодати Божией: а _э_т_о_ уделяется — т. е. такое сочетание! — один раз в вечном. Ну, поверила? Ну, обернись же, прежней, Олей, _в_с_е_й, открытой, доверчивой, ручной… и — _в_с_е_ во мне понявшей, _в_с_е_м_у_ во мне поверившей. Не озирайся, прильни же сердцем, верой, будь _п_р_о_с_т_о, как была со мной, — _в_с_е_ мне говори, а я все буду в сердце складывать, лелеять… не оскверню! Ольга моя, я _в_с_е_ твое храню, знаю _в_с_е, _з_н_а_ю, какою меркой тебя мерить… вечный Идеал твой знаю. Ну, прости же темное мое, мое пыланье, ревность О тебе! Всегда я верил… в смуте был — И _в_е_р_и_л! Ну, приблизься, не отдаляйся… прежней стань. Бывает и с великим музыкантом… — оступится на ноте, только. Ах, вот что… — если есть, голубочка… пришли мне маленькую карточку папину… какую хочешь. Я люблю его, ничтожный перед ним, — свято люблю, благоговейно.

Милая, я счастлив, твое перо при мне! Сохранишь красную свечку к Заутрене? Олечек, как бы хотел с тобой у мефимонов596 постоять, или в пяток на Пятой — величание — «Похвала Пресв. Богородице» — послушать, все с тобой. В великие минуты, руку твою держать и говорить рукой тебе — правда, как чудесно? Оля?! Это бу-дет! Дождаться надо. С тобой, пусть ты была бы старше, все равно, душа твоя все та же, Олина душа. Твой образ выношен во мне, — неизменяем, _м_о_й.

Такая нежность плещется во мне, как в матери бывает… так я _с_л_ы_ш_у. Знаешь, видала, как матери ласкают, играются с ребенком? Отбежит, — так и у матерей животных даже, даже у… коров, с телкАми! — глядит, глядит, и — кинется, зароется головкой, рядом, сбоку смотрит… щекочет пяточку, вдруг зацелует-зацелует… до слез чудесных, и лепечет, все лепечет, _с_в_о_и_ словечки, невнятные… — и вдруг прижмет-прижмет… до страха! — будто — вот-вот возьмут!., и повторяет, как во сне, — нет, нет… не отдам, ни-кому-ни-кому… моего… мою… золотце мое… — и вот целует, от темечка до пяточки, все, все — до… девчонка если — до… «бантика…», до «персика», — мальчишка если… до… пупышки… до «кранчика»! матери все свято, все чудесно! И шепчет — у, откушу!.. Ах, чудесно.

Вот, Оля… слабенький намек к «Путям». Там _э_т_о_ — видится мне, у Дари… о, сколько сцен я вижу! и — каких же! Дал бы — «как носила», все «чуянья» _в_н_у_т_р_и… все замиранья, все «думки», все — _в_и_д_е_н_ь_я. Роды дам… — хотел бы! — радость материнства, _с_и_л_у_ материнства… всю ласку материнства, _н_е_г_у_ материнства… святость. И… — год счастья… и… Голгофу. Почему? Да потому, что _н_а_д_о, — еще неясно мне, но — вижу — _н_а_д_о. И потом — _б_ы_в_а_е_т_ в жизни. Это — казнь страшная, и эта «казнь» должна давать _и_т_о_г_и, — о-гро-мные. Важно, для _о_п_ы_т_а_ в духовном. Это — _ж_и_в_о_й_ водой поливка: будет Воскресение, из _м_е_р_т_в_ы_х. Просто, _м_о_й_ душевный _о_п_ы_т, — м. б. — художнический _с_п_о_р_т, «на силу» достижения. Не знаю. А м. б. и — прозревание задачи: «страдание _з_а_ _ч_т_о, или во-имя _ч_е_г_о_ дается?» «оправдание страдания» — это вопрос — из «вечных». Твоя любовь поможет мне решать. Я верю и надеюсь. О, если бы ты, О лик мой, решилась, начала писать! Что хочешь, я не хочу тебя _в_е_с_т_и, ты сама сможешь, как когда-то смог и я. Да… вот еще… вертится — и давно! — писал И. А., он загорелся, понукал! — Хотел давать ма-ленькие этюдики, в страничку — обо _в_с_е_м597: ну, «снег» (* пример: письмо вчерашнее «запахи и ласки-поцелуи», и до-чего же дошло! — до любки, — «бантика»? Не опускай глаза, прости, я — безумствую, О-льга..! Оля — все мои тайны творческой работы — _т_в_о_и, ты — я, я — ты. Думать вместе! Это счастье!), «дым», — «одуванчик», — «береза»… «ночь», — «масленок», — «радуга» — «сирень» — «черемуха»… «мыло» — «блины», — «росток» — «мороз», — «чулан», — «крест-купол»… Видишь, просто: связать с «внутренним образом» предмета свою душу, сердце: тут и детские ощущения, — «мыльная пена!» и «радость жизни», и красота божья, — и «душа вещи», и — _б_ы_т, чуть-чуть, и… запахи… и отражения их в духе человека… — бездна. А в общем — гимн Господу, _з_а_ _в_с_е_ — «Твоя от Твоих»! Да, Оль? Ты поняла, я знаю. Не стихотворение в прозе, а… «блеск в душе», _и_г_р_а_н_ь_е. Ну, это можно провести в «Путях»… — так, кой-где, прошвой, но шелково-цветным. Знаешь, все _ю_н_о_ во мне играет и поет. Господи, продли! Только бы не свянуть. Ты поможешь, да? Моя Молитва-Оля! Как тебя люблю, _н_е_с_у… храню! Целую всю, всю… о, чистая моя, святая Оля, Дева, Свет Вечерний мой! Игра какая!

Дай, обниму тебя, целую душку. Твой крепко Ваня. Ольгуна, ты так и не дописала поездку с шефом, доскажи. Я знаю: ты _п_о_с_а_д_и_л_а! Ми-лая!

[На полях: ] Потому и дал такие бега598, каких нет в литературе, _з_н_а_ю. И все знают.

После завтрака думал к фотографу — сняться фото-паспорт, в шубе и шапке, — для тебя, — москвичом! Так езжал на бега.

Получила письмо доктора? Ты была рада — мне? Напиши, когда нашла, — что? Живой образ в романе!

Олюша, я порой до страсти люблю «цыганщину»! Я все люблю. Когда не пишу — я хоть на голове ходить! Порой я, — ив таком возрасте — бешеный мальчишка! Вот доктор называет — «увлекающийся». И я — азартный, люблю бега, рулетку. Но… не карты..? Отлично играю в домино en-deux[242], могу играть высокой ставкой.

Как досадно, посылки с 5.I — не допускаются, а хотел бы послать тебе — фиников, конфет шоколадных, фруктов!

Мыши — ужас! А твои котишки? Я не выношу, кажется не заснул бы! Бедняжка! Если бы вырвалась!

Оля, я вижу тебя у меня, — жизни не хватило бы — душа с душой! Оля, не застудись! Прими антигриппаль! Когда же батюшка? Я с ним послал бы кое-что.

А знаешь, Л. Толстой, при всей гениальности художника-скульптора, — был очень _г_л_у_п? Да. Так говорил В. О. Ключевский599. Они не терпели друг друга. И Толстой понимал это, и злился. Отсюда — его философско-моральная отсебятина. Это — не Пушкин-умница! Толстой был короток!

Я тебе сегодня послал — о запахах цветов и… ласки! Ты не… ежишься? Нет, это я так _ж_и_в_у_ тобой! _п_о_к_а, «в уме». Ах, если бы…! Ты для меня все та же, чистая девочка, Оля! Ты — Bсe-Женщина, и _у_м_н_а_ же! Народ говорит: «баба с печи летит — 7 дум передумает». Ты — «б_а_б_а» семи-думная.

Сколько ты, — твоя любовь, моя — к тебе любовь, — выбила искр во мне! Я ведь засыпал! Теперь — горю, страстно _х_о_ч_у_ писать, во-имя Твое, Оля.

144

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

4. II. 42 8–45 вечера

22 янв. ст. ст. Памятка: в 15 г. в Москве — премьера моей пьесы «На паях», в Драматическом театре600. Скажу ниже.

Олюша, скучно, томительно без тебя, не могу писать, только письма. Я тебе томы накрутил, взгляни! Жду, а придет — или хлеснешь (раньше!), или ужалишь твоею болью (теперь) сердце. Я уже забыл, как ты ласкать умеешь… ах, у-ме-ешь! — и боюсь читать: укоры, твоя боль, и так мне больно за тебя, и сознаю, что виноват я в этом, очень ты болезененно чутка и мни-тельна… а я неосторожен… а как я на тебя молюсь, как чту, как верую в тебя! как самому святому поклоняюсь! — и страдаю. Все нет писем, разрешительных… а я да-вно послал, и — ско-лько!

Был кн. А. Н. Волконский601, мой друг, привез письмо Вел. Князя Владимира602, из Сен-Бриака: Вел. Кн. читает «Богомолье», — восхищен, шлет искренний привет603. Хорошо, увидит лик Св. Руси, ее _д_у_ш_у_ познает, — это _н_у_ж_н_о. — Сегодня был у фотографа, «москвичом, зимним», все для тебя: хочу все нравиться тебе. Правда, _т_а_к_ еще ни разу не снимался. Так вот, бывало, ездил на бега, азартничал, золотом швырялся и… золото ссыпал в карманы. Но больше — вы-сыпал. Оля меня «исправила», чудесно! Не писал тебе? Кажется, писал. «Мотыльки» цветут, в бутонах, много. Сирень и гиацинты — спят. А наш «больнушка», не замерз? Если и замерз, не придавай значения. Что же твои котишки? «Лентяй» бумагу маслит, спинку тебе царапает? ушко сосет-щекочет? Он со вкусом. Лучше бы мышами занимался, негодяй. А «с темпераментом»? м-ль кощёнка? По окошкам все, глазеет, о чердачках мечтает? «боту» наводит язычком? Лучше бы мышами занималась, а не «мечтами». Избаловала милая хозяйка? Высечь надо, — ну, их, понятно. Погода полу-мерзь, мне холодно, чуть-чуть. Жгу радиатор, забывая «норму». Все равно. Итак, твой Ваня пришел к тебе как раз, на Рождество. И — мерз, в забвеньи. Грустно. Так и не видал я Рождества! Светлое, — в потемках, в смуте. Все сами портим. Думал: ковер-бы-самолет! Другие ныне самолеты, сказки спят. Царевна… где Царевна? Жар-Птица, где ты?! «Жизни мышья беготня… что тревожишь ты меня?.. Что ты значишь, скучный шепот? — Укоризну, или ропот — Мной утраченного дня?..»604 — «Хочу сказать, что все люблю я, — Что все я твой. Сюда, сюда!..» «Я тень зову, я жду Лейлы: — Ко мне, мой друг, сюда, сюда!»605

22 янв. 1915. Премьера. Успех. Вызовы. Подносят огромный — в полтора метра лавровый венок, в красных лентах, с золотом дат. У подъезда девушки суют цветы. Не за что! Пьеса мне противна, чушь. Одно лишь: _я_з_ы_к. Знаю: _н_е_ _м_о_я, не по мне, хоть сам писал. Силой заставили, вырвали для театра. Артистки переругались из-за роли: роль главная — старуха. Отлично вышла. Остальное — мерзость, плююсь доселе. Стыдно. Разве _т_е_п_е_р_ь_ _т_а_к_о_е_ дал бы! Да не тянет, для сцены. Я — для «внутри», — _д_у_ш_е! Ну, м. б. _б_е_з_ меня будут переделывать из прозы. _Н_а_д_о_ еще и — ремесло, для театра, а я не делюсь, деньги и _я_в_н_а_я_ слава меня не влекут, — не люблю шума. А играть мог бы. Из-за театра Чехов лишил нас мно-гого, дал меньше. И не дал _в_е_ч_н_о_г_о. Применялся ко «вкусам». А — весь чистый! Болезнь… — надо было зарабатывать! — и еще навязалась бабища Книппер, до-сосала нашего _т_о_н_к_о_го, чуткого. Плевал кровью в Ялте, а она _и_г_р_а_л_а_ и… игралась, вся — фальшь, бездарная, сделанная из чужих кусочков. Ладно. Венок висел в кабинете. Когда, при большевиках, уплотняли, пришел один болван, выбирал «покои». Увидал венок. «А ето вы за-годя себе..?» — «Загодя». Когда приехал из Крыма, венок стал похож на ощипанный цирковой обруч. Уплотнивший оказался… по-варом, и за 2–3 года «подносил» клиентам «лавры», в соусах, в супах… «улаврил», и тем исправил «лесть» милых театралов: пьеса — дрянь была, мне стыдно. Спасибо, повар справедливый, «перст судьбы»! Не было «героини», _т_е_б_я. Теперь бы… с тобой..! — царапались бы «героини»… и не нашлось бы ни _о_д_н_о_й_ для _Г_Е_Р_О_И_Н_И. Но… поднесли бы не один лавровый… — хватило бы на сотню поваров, осталось бы для… _з_а_г_о_д_я. Ну, и что толку бы? _В_с_е_ — в конце концов — _о_щ_и_п_ы_в_а_е_т_с_я. Всегда будет избыток поваров. Не — стоит. Шекспир? Да. Но… писал много стихов, неважных, не написал «Войны и мира», «Карамазовых», «Идиота»… «Кто к чему приставлен», — сказано у Чехова606! Правда. Зато и Достоевский не написал — «Макбета», «Лира», «Ромео и Джульетту», «Шейлока» — т. е. «Венецианского купца». Кто к чему приставлен. «Не завидуй!» Ну, продолжим «Куликово поле», посвященное одной «Оле, урожденной Субботиной». Знаешь? Ну, м. б., у-знаешь, когда появится в издании… в России!? Да, конечно. «Загодя» или — позже? Никто не знает. И никакие повара не смогут ощипать _т_а_к_и_е_ лавры. А они — бу-дут, _е_с_т_ь_ — прости мне, Господи, такое «загодя»-упование! Но «Оля, урожденная Субботина» _у_с_л_ы_ш_и_т, — м. б.?! И — вспомянет… Ваню. Или — _в_м_е_с_т_е, — лучше? Услышать. Лучше, да. И — не «вспоминать». Ну, приласкай, в уме хоть… ну, чуть-чуть, мне холодно, от _ж_и_з_н_и, от одинокости… «Всюду мрак и сон докучный; — Ход часов лишь однозвучный — Раздается близ меня. — Парки бабье лепетанье, — Спящей ночи трепетанье, — Жизни мышья беготня…» Но все же у меня хоть мышей нет… ах, бедняжка! Увез бы тебя на ковре-самолете..! — да «самолеты»-то пошли _д_р_у_г_и_е, _н_у_ж_н_ы_е. Ах, сказки-сказки..! А ведь _н_е_л_ь_з_я_ без сказок… — о, _б_у_д_у_т_ _и_ _к_о_в_р_ы! Иначе — пьеса сыграна… «занавес давай!» — сказал когда-то, кто-то, в… «На пеньках». «Волхвы придут, большие… Нам не видеть»607. — Ну, продолжаю:

«Куликово поле» — посвящается Оле, урождённой Субботиной[243].

— Прости, Олюша… М. б. даже и о-чень почтенный[244], но извинюсь перед ним, что на четверть часа его оставлю: есть захотелось, уже одиннадцать ночи, а я забыл поужинать. — Ну, вот, поужинал. Сварил всмятку яичко, съел три столбика «пти-сюис», будто сгущенная свежая сметана — «крэм»! — с сахаром и кусочком сливочного масла, с хлебом, апельсин, папироса. Мог бы гречневых блинов, вчера заказал на улице, баба французская пекла, похожи на деревенские наши, 20 шт. — 20 фр. — получил, возвращаясь с пером, и не ждал, не выношу «хвостов»! — вчера и сегодня ел, разогрев в паровой ванне, с маслом и горячим молоком, — за сметану: сытно, вкусно, очень! Но лень делать им «баню». Есть и мед, и сухие бананы, сегодня друзья купили для меня, «по случаю», — витаминно и сытно! Есть бисквиты, «дрикотин», которые мне вернули! — но у меня кроме твоих — есть. Тебя должны дождаться «бретонские крэпы»! Есть сардины, но они должны тебя дождаться, но у меня и помимо твоих — есть, — раритэ! Есть масло, грецкие орехи и миндаль, должны тебя дождаться! — вместе будем, изюм есть — один я буду! — тебе не дам. Мог бы манную сварить, есть и молоко, но лень возиться. Есть хорошее вино, но… лень открывать бутылку Сент-Эмийон, — хорошее бордо. Есть мюска, коньяк… — не посчитай за алкоголика! — но… мне не пьется. Чай есть, крепкий, но я хочу покойной ночи, есть и какао, но я… не хочу возиться, мешать, ошпаривать… — я его умею _д_а_т_ь_ — как шоколад! Ты видишь, милая детуля, ско-лько у меня этого — _е_с_т_ь! — чтобы есть. Я хорошо кормлюсь. А когда приходит «няня», кормит или блинцами, или оладушками, — вот, в пятницу поставит на дрожжах и — с медом, или сахаром посыплю. Сварит суп из квэкера, густой. Или — рагу, дня на два. Нашел «черничный сок», вот и кисель! ну, рис к нему. Я, Оля, хорошо кормлюсь, много лучше многих, и — разумно, — режим! диета! Люблю омары, лангусту — и иногда и разрешу, но доктор не рекомендует. Устрицы люблю! и… ры-бу! Но… надо сейчас же, тогда вкусно, а без Арины Родионовны — нет, не люблю возиться, чистить… не выношу! Лучше картофель, под бешамель. Или — «фри», но… не дает диета. А теперь, выкурив, — к «почтенному».

Но и тут не могу к «почтенному», — ложусь спать, I ночи — 5-ое, февраль, утром нет письма твоего: пустое утро. Еду по русским лавкам, искать запасов. Консьержка дает письмо о. Дионисия. Читаю тут же. Ми-лая, родная, девочка светлая, чистая моя. Ты — мне — вязала! Целую твои ручки, золотые! От счастья обезумел. И — масло. Тронут заботкой твоей, но у меня _е_с_т_ь, _в_с_е_ есть. И папочкин некролог? Благодарю, чистая моя звездочка, ка-ак благодарю! Все получу в воскресенье. И позову к себе этого молодого монаха… я знаю, _к_т_о_ он. Его отец писал в жидовской газете «Последние новости» (капитан Лукин608), продался за гонорар. И монах постеснится ко мне приехать? М. б. я бы угостил его, радушно. Я хотел бы, чтобы он видел, как я живу, и рассказал тебе, родная. Ко мне митрополиты заезжали, не гнушались. Ну, да черт с ним… если и не приедет. Я все же навяжу ему для тебя, что хочу. А я хочу. И ты получишь. Ты получишь, что я нашел, чего нигде уже не найти, я достал у _ч_и_т_а_т_е_л_е_й, для _с_е_б_я_ сбереженное. Они уделили мне. Ты получишь… вя-зигу! для (2–3) пирогов. Ты давно не ела этот «деликатес», — не знаешь? У мамы спросишь. Ночь мочить. Варить часа полтора, не допустить до «клея», лишь до прозрачности, пропустить в машинку или порубить. Это — если положишь сезонных ваших селедочных филейчиков, — судака не найдете, — чудесный пирог, добавить рубленые яйца. Видишь какой я гастроном? Сегодня мне моя новгородка спекла кулебячку, — это для монаха, на случай: я хочу затащить его, подлеца, и — даже наградить книгой. Д_л_я_ тебя. В_с_е_ — для тебя. У меня теперь _в_с_е_ — только для тебя. Сам я живу — только ради тебя, для тебя. Живу тобой. Но зачем такие отчаянные письма? И запоздалые. Вчера… с капелькой крови, из пальчика порезанного. Олюша, я снял ее кусочком хлебца сырого — и приобщился… тобой! Как вку-сно, Олёк! О, ты не знаешь еще: мне все в тебе свято, все, все, ты даже не воображаешь… ты бы в глупый ужас пришла, если бы я тебе открылся, до чего все твое мне свято, твои все… кровки! Молчу. Молюсь на тебя. — Еще: достал редкость — твою родную… клюкву! Ты кисель забыла? Я нашел, для тебя, детка. Чу-дом! Клюквы нет три года. Но… нашел — сбереженный экстракт, чудесный, — сейчас испробовал на опыте. Ну, дивно. Способ приготовления: на пузырек эстракта — 12–13 объемов воды, выйдет 3 большие тарелки. Сахару надо как следует. Ну, картофельной муки, понятно. Аромат цел. И витамины целы. Клюквенный морс можешь. Противо-скорбутное! Оздоровляет тело. На здоровье! Еще — попробую завтра — шоколадные конфеты. Еще — тоже случайно — чернослив! чудесный. Пожуй, это _н_е_ изюм! Сделай картофельные котлеты, что ли, угости маму. Да, «Пути Небесные» — я _н_е_ думал отнимать у тебя. Тебе обе книги дороги? Я счастлив. Маме я могу послать 3-й. Монах не возьмет, пожалуй! Оля, твоя открытка — отчаянная, от 22.I. Я _в_е_с_ь_ твой. Оля, забудь о чепухе с «повестью жизни». Как ты смеешь сомневаться в себе?! называть себя — балластом? Ты — с ума сошла?! Ты… не нужна… ни-кому?! Ты — _с_е_б_е_ самой нужна, _м_н_е_ нужна! Без тебя — меня не будет. Помни, я правду говорю. В письме вчерашнем, с каплей, _ч_т_о_ ты осмелилась сказать! «Не могу ничего написать»!? Чушь! Ты _в_с_е_ напишешь. Все преодолеешь! Предсказываю тебе. Поверь в себя, мне поверь, чудачка! Ты — _с_и_л_а! Не бойся, в преодолевании-то и радость. Пиши так, будто рассказываешь самому дорогому, кого не можешь обмануть, — как бы со-вестью своей пиши. Ведь ты же _т_в_о_р_и_л_а, в письмах! И — ка-ак! Ольгушонок гадкий, не смей принижать себя! Не позволяю, я, я, — а я _н_е_ ошибаюсь. Я — тертый, о-чень. Все считались в былых жюри с моим решением! Я открывал дарования, и не ошибался. И — ставил крест на «наглых», на пустобрехах… — и никогда не обманулся. Бунин со мной повозился из-за своих «любимчиков», которые ему «песни пели», в глаза. В Москве, эн когда! Звали меня — «кипучим», «неистовым» 608а. Я был неумолим, раз дело доходило до моего искусства. Я его берег в других. Оля, ты — все можешь, мне поверь! Это не моя любовь говорит, это — моя правда. Не будь правды, я не толкнул бы любимую больше всего в свете — на разочарование. Ты будешь писать, я тебе дам силу, _т_в_о_ю. Я тебя всему научу. И ты это поймешь с полслова, _к_а_к_ надо приступать. Да ты же _с_а_м_а_ уже можешь — _в_с_е! Купальщики, не умеющие плавать, велосипедисты, не умеющие ездить, не смогут уловить, точно, миг, когда они _у_ж_е_ _у_м_е_ю_т. Так и тут. Неудачи… — прекрасно. Еще проба — прекрасно. Еще… — отлично. И — п_о-ш_л_а-а… — и — уже не оторвешься. Пиши о детстве, — о чем хочешь. Ты — умна, шельмочка, затмишь всех, вот тебе мой суд. Ты умеешь — _в_и_д_е_т_ь, воображать. У тебя _с_в_о_и_ слова, и будто _с_в_о_я_ манера, в ритм твоему _м_и_р_у. Пойми, _т_а_к_о_г_о_ нет ни у кого! Ты непостижимо сложна-богата! _Ж_и_в_и_ в творчестве твоем — и только. И как же будешь страдать им, и как же будешь им счастлива! Сны пиши, что хочешь. Видения ночные. Напиши «Церковные цветы», ваш праздник. Я тебе сознательно предложил труднейшее — «Восточный мотив», но ты не хочешь в него _в_ж_и_т_ь_с_я. Да, трудно, но тебе — по силам. Напиши, как Сережа едет к невесте, — допустим… — и везет «ландыши»… — и — что было с ним, как отморозил уши, и заморозил ландыши. Как отогревал их на снегу. Плети, выдумывай, смеши даже. Все — для практики. В твоем опыте — бездна тем. Да одна поездка с шефом — не оконченная, оборванная умело… — продолжение следует! — на телефонном разговоре с вокзалом: «спальные места!» Изволь досказать, иначе я рассержусь. Я теперь очень крепок, никакие «рискованные места» меня не шатнут: я тебе верю, Ольга, — дай же мне чуть потерзаться ревностью о… тебе! Оля, Бога зови, молись: «Господи, дай мне _в_о_л_и, радостной воли к работе!» Все. «Благослови, Господи!» И не смей больше писать «отчаяния». Я тебе столько написал, а ты все не получила? — _т_о_г_д_а_ еще не получила. Теперь — с тобой. И ты — в тревоге? что я «форсирую»? Нет, делай так, как _м_о_ж_н_о. Одного страшусь: увидишь меня — и отвернешься, разочаруешься… — Но я — для себя — я уже себя связал с тобой. Ты не жалей меня, ты о себе думай… Теперь не все смогу дать тебе, как бы хотел. Но будет — _в_с_е, для тебя, творящей. А в России — _в_с_е, _в_с_е. Ты _в_с_е_ мои права получишь, и сделаешь, как _н_а_д_о. Ты любишь мою сущность? Она — верна, ты не ошибешься в ней. Она — в книгах. А в жизни… я — по тебе, Олёк. Только _н_е_ молодой. Но ты… особенная. И мое письмо, где я остерегаю тебя, не порывать безоглядно… я хотел бы взять назад. Но совесть мне не позволяет. Взвесь _в_с_е. Мой «уют» скромный, без лакировки, без «бобрика». Пока, да. Т_а_м_ — было бы _в_с_е. Но ты — особенная, ты — от Храма, Оля. Ты — чудесна. Как люблю тебя, и как я недостоин тебя! — Еще пошлю духи: «Сирень» и «Душистую фиалку», жаль, «Жасмина» нет, редкие это, вышли. Еще: бретонские крепы, их надо подсушить, тогда чудесны. Еще: бисквиты, с сюрпризом. Тоже подсушить. Еще: «сухих бананов», это не изюм, увидишь. Угощай твоих. И — прошу — _ж_и_в_и_ духами! Не храни. А грушку-ту? Оля, все съешь, я для тебя все старался. Возьмет ли монах посылку? Ну, постараюсь — раз — очаровать его. Он, должно быть _н_е_ читал меня, несчастный. Писал ли тебе? Романовы меня читают, любят: Ксения, Ольга тоже. Вчера у Герлэн хотел бы все купить для тебя. Когда я попадаю в хороший магазин — все хочу купить, когда в хорошем настроении — я расточитель по природе, шалый. А когда люблю — всегда в хорошем настроении. Оля знала это. И сердилась. Однажды я у Эйнем накупил на 100 руб. всяких коробок. У Елисеева — кульки закусок, на 20 чел. — что на глаза попало. Люблю… это только 2-й раз в жизни, но оговорюсь: такое, как с тобой — впервые. Тогда я любил сильно, светло. Теперь я люблю не только сильно и светло: теперь я _с_о_з_н_а_ю, _к_а_к_ я люблю. Пьют вино по-разному. Теперь я пил бы — пью! — понимая, что пью чудесное вино, не только пью, но и сознаю, что пью со вкусом, что понимаю и ценю, что пью, _к_а_к_о_е_ вино пью! Ты, понятка, все поняла, ты — мое _в_и_н_о_ _ж_и_в_о_е! Мы оба пьем и ценим _н_а_ш_е_ вино, мы пьем друг друга. И как же небывало-странно! мучительно и — сладко, — я. Ты… тоже? О, прекрасная моя Олюша… как хочу с тобой молиться! Если бы — в глухом монастыре, твоем, из костромских, весной, в посту… в елках бы идти, в березах, талых… галки кричат весенне… капель родная… — и я держу тебя, и звезды над нами… мы от всенощной идем… куда-то… в теплые покои… там лежанка, жарко… там твоя белая кроватка, Оля… я приношу тебе горячий чай… просфорный хлеб, как на Валааме… — я ножки твои кутаю, я сижу у твоей подушки… сердце слушаю, твое, как оно ровно бьется, и теплоту твою целую… и шепчу — люблю… о, моя девочка, моя родная Оля… как мы чисты, как мы хорошо с тобой говеем… завтра будем приобщаться, после исповеди. Грехи? Нет у тебя грехов… мечты… И солнце же какое завтра! и — в ветре, вешнем ветре, березы плещут голыми ветвями… и лужи, лужи, в солнце… Ах, Олечек… глаза твои, в них небо, _с_в_е_т! Целую, всю целую. Твой Ваня