Чтение онлайн

Ромен Гари никогда не рассказывал о времени, прожитом вместе с отцом. О матери он говорил много: писал, что она была модисткой — продавала шляпки, а клиентов находила по объявлению или обходя квартиры. Это описание характерно для обычной истории жизни еврея-ремесленника. Но у Мины никогда не было модного ателье по пошиву одежды или филиала салона знаменитого парижского кутюрье Поля Пуаре, как утверждал ее сын. Чтобы шить такие наряды, как Поль Пуаре, Мине понадобилось бы нанимать целый штат специально обученных закройщиков, швей, искусных вышивальщиц, подручных, приобретать редкие, дорогие материалы. Если бы ее ателье было столь крупным и процветающим предприятием, в него входили бы не с заднего двора дома на улице Велка Погулянка, где росла крапива и «хватало дохлых котов и крыс»{66}. В шикарное ателье «от кутюр» Гари превратил меховую лавку своего дяди Бору-ха и деда Мордехая-Шломо.

Из 50 тысяч еврейского населения Вильно геноцид пережили менее трех тысяч. Два человека из уцелевших сохранили воспоминания о Мине Касев и ее сыне.

Так, Александр Магат вспоминает, что в детстве несколько раз играл летним днем с мальчиком по имени Роман Касев. Это происходило в Поспежки, курортном поселке под Вильно, где доктор Цемах Шабад, который жил в одном доме с Касевыми, организовал летний детский лагерь. Магат рассказывал, что у него был приятель лет десяти, всегда хорошо одетый, с которым они вместе были в лагере на каникулах, и однажды к нему приехала мама — элегантная, ухоженная женщина, окружавшая сына большой заботой{67}.

Второе свидетельство — Розы Хволес{68} — подтверждает, что Мина жила в Вильно, сама Роза поселилась после войны в Варшаве. По ее воспоминаниям, когда она жила в Вильно, заказывала себе чудесные шляпки у модистки Мины Касев, делавшей их по французским журналам. В ателье Мины на Велке Погулянке она часто видела в углу миленького мальчика. На шляпных коробках, украшенных длинными атласными лентами, можно было прочесть: La Maison Nouvelle. Paris — Wilno.

Если большинство квартир в еврейском районе Вильно состояли из «одной большой комнаты — сырого темного карцера с минимумом обстановки и соломенными тюфяками на сыром полу»{69}, — то Касевы жили в прекрасных условиях.

На обороте единственной фотографии своего отца, которую он передал своему сыну Александру Диего, Гари написал: «Фотография моего отца Леона Касева во время прохождения им военной службы в России. Он умер, не дойдя до газовой камеры». Слово «отец» трижды подчеркнуто. Черты Арье-Лейба, насколько можно судить по этому фотоснимку, выдают в нем человека явно не славянского происхождения: он, скорее, напоминает кавказца, например, грузинского еврея.

Роман Касев был похож на отца, и, может быть, он увидел в его лице странное сходство с лицами караимов — турков или татар, которых в XIV веке переселил в Троки и Вильно князь Витольд. Возможно, он запомнил их в детстве, когда увидел на улицах Вильно? Может быть, он вообразил, что его отцом был не Арье-Лейб Касев, а один из тех таинственных смуглых караимов с усами и бородой в меховой шапке?

Кто же такие были эти караимы, потомками которых называл себя Гари? Сами себя они именовали «людьми Писания». Это евреи, не соблюдающие многих традиций иудаизма: они не почитают Мишну и Талмуд, имеющие первостепенное значение в раввинском учении. Их молитвы (опубликованные сборником в Вильно в 1863 году) представляют собой смесь древнееврейского и татарского языков, а на талесе у них нет кистей{70}. Караимы строго блюдут субботу и придерживаются некоторых правил, касающихся пищи. У них свое летосчисление, в корне отличное от раввинского. Они считают кровосмешением браки даже между дальними родственниками, а потому в наши дни их почти не осталось.

Когда в 1941 году Литву заняли фашисты, караимы заявили «экспертам по расовым вопросам», что они вопреки первому впечатлению отнюдь не семиты, а потомки монголо-татар{71}. Порой Ромен Гари так же отвечал на вопрос журналистов о своем происхождении: «Я еврей, в жилах которого есть капля монголо-татарской крови». В книге «За Сганареля» он пишет: «Во мне перемешаны казак и татарин с определенной „еврейской долей“ — словно в Чингисхане».

Существует фотоснимок Мины Касев, когда она жила с Арье-Лейбом. На нем мы видим привлекательную женщину с пухленькой аппетитной фигурой, одетой в сильно декольтированное вечернее платье. У этой фотографии своя история. Уже через много лет после развода с английской писательницей Лесли Бланш Ромен Гари, приехав в Ментону, где тогда жила Лесли, отдал ей на сохранение пакет старых бумаг и фотокарточек, которые были ему особенно дороги. Он опасался, что после его смерти они потеряются, а у Лесли, он был уверен, они в надежном месте. Среди них был портрет Романа Касева в пятилетнем возрасте и упомянутая фотография Мины Овчинской, сделанная в Вильно в фотосалоне «Модене».

В апреле 1994 года дом Лесли Бланш сгорел дотла; окруженной пламенем, ей чудом удалось выбраться из окна спальни в сад, но она тут же вернулась за своей любимой кошкой Милдред. Не осталось ровным счетом ничего: ни щепочки, не говоря уже о ценностях, которые Лесли привезла из своих многочисленных путешествий по Северной Африке, Азии, Кавказу, России, Турции, ни «коллекции древних книг о путешествиях в Россию и страны исламского мира, ни ковров, ни рукописей»{72}. Лесли долго рылась в намокшем от воды пепле и вечером, когда она уже отчаялась что-то найти, обнаружила обгоревшую металлическую шкатулку. Внутри лежали две фотографии, которые оставил ей Ромен: мать и сын. Снимки были серьезно повреждены и Лесли отдала их на восстановление специалистам.

Сохранилась фотография Гари в возрасте одиннадцати-двенадцати лет, которая была сделана, скорее всего, до разрыва родителей{73}. Юный Роман Касев аккуратно причесан, изысканно и элегантно одет: на нем рубашка с накрахмаленным отложным воротничком, галстук, костюм с карманом на груди. И неудивительно, ведь у его отца были средства на воспитание и образование сына. У мальчика очень нежные, изящные черты лица. Он улыбается; кажется, он в безопасности. Еще нет той ожесточенной горечи, которая появится на снимках, сделанных два года спустя в лицее в Ницце. Тогда на лице Романа редко будет появляться улыбка. Иногда, в короткие моменты оптимизма, он будет только смеяться сардоническим смехом, но за ними последуют долгие периоды глубокой тоски, которая неоднократно приведет его в кабинет психиатра или даже в клиник, а в итоге заставит наложить на себя руки.

Гари утверждал, что мать время от времени оплачивала ему уроки игры на скрипке, танцев, фехтования и хороших манер. В то время дети из еврейской среды часто обучались игре на скрипке, тем более в родном городе Яши Хейфеца. Но он был не единственным вундеркиндом Вильно: достаточно назвать скрипача Гирша Рейделя, виолончелиста Густава Каца или семилетнего кантора Хаима Эпштейна. Невозможно вписать образ ребенка, одетого в шелк и бархат, который с одного урока сразу должен был бежать на другой в ситуации безденежья, в которой оказалась Мина после того, как ее оставил муж. Этот мальчик читал в переводе на польский язык таких писателей, как Роберт Льюис Стивенсон, Вальтер Скотт, Карл Мэй, Майн Рид, Джером К. Джером, Александр Дюма, Бруно Вайновер, Антоний Слонимский{74}. Когда Роману шел двенадцатый год, отец еще жил с ними. В семье появились деньги, и мальчик мог получать хорошее образование.

Детство Гари невозможно проследить ни по документам, ни по его автобиографическим произведениям. В своих книгах он редко говорит об отце. Однако мы можем понять, как Гари к нему относился, по кратким замечаниям, скрытым в различных его романах. Например, в «Леди Л.» он пишет о детстве героини Аннетты Буден, которая ненавидит своего отца. Достаточно поставить на ее место маленького Романа Касева, чтобы узнать в описании, которое она дает, Арье-Лейба, каким он предстает перед нами на фотографии.